Дерзкий поцелуй

боялся не успеть и отчаянно жаждал услышать ее шепот, ее вздох и негромкий стон.
А Эви… Эви отвечала ему тем же и предлагала большее — она легонько вздохнула, когда он скользнул губами по нежной шее, осыпая ее поцелуями, негромко застонала, когда он бережно прикусил кожу у нее на плече, и едва слышно замурлыкала от удовольствия, когда он накрыл ее груди ладонями.
А Мак-Алистер утонул в безбрежном океане страха и наслаждения. Потом он с трудом вспоминал, что, кажется, расстегнул пуговицы у нее на платье, и оно соскользнуло с роскошных плеч Эви. Он был почти уверен, что именно она, а не он сам, раздела его до рубашки. А затем он, себя не помня, подхватил ее на руки и понес к кровати. То, как он сбрасывал с ног сапоги, его сознание упустило, зато он на всю жизнь запомнил, как осторожно и медленно приподнял подол ее сорочки и коснулся рукой ее горячей плоти.
Сбылась его самая сокровенная мечта.
Все его тайные желания, которые он полагая неосуществимыми, все его грезы, казавшиеся ему невозможными, — все они стали доступны и покорны ему в это мгновение. И он изо всех сил старался продлить его, насколько это возможно, в то время как страх и нетерпение подгоняли его.

Бери больше. Бери все.

Бери, пока можно. Бери все!

Он отогнал от себя эту мысль, запер ее в самом дальнем уголке сознания, и устроил пир наслаждения и блаженства.
Мак-Алистер позволил своим ладоням странствовать без спешки, а губам — путешествовать без определенного направления. Его рука легла на чувственное место под коленом. Губы скользнули по внутренней стороне бедра, вверх по животу, задержавшись на пышных бедрах, пальцы пробежались по тонкой талии и замерли, приподняв приятную тяжесть ее грудей.
Эви тоже изучала его, пустив в ход ладошки, которые двигались слепо и нетерпеливо, но Мак-Алистеру ее неопытные прикосновения доставляли неземное удовольствие. Он чувствовал, как ее маленькие пальчики расстегивали пуговицы на его рубашке, ощущал жаркие прикосновения ее рук к своей груди, а все остальное заглушал шум крови в ушах.
Он подождал еще немного, что далось ему ценой величайших усилий. И только уверившись, что Эви погрузилась в океан удовольствия и требует большего, он быстро снял с себя панталоны и накрыл ее тело своим.
— Эви, Эви, посмотри на меня. — Он поймал ее лицо в ладони и нежно поцеловал в лоб, отчаянно цепляясь за последние крохи самообладания. — Мы можем остановиться. Я могу прекратить все это. Если ты меня попросишь…
— Не останавливайся.
Он чувствовал себя последним негодяем оттого, что ждал так долго, прежде чем предложил ей все прекратить. И дважды негодяем потому, что послушался ее и пошел дальше. Но он не находил в себе и тени сожаления по этому поводу. Он просто дьявольски устал сражаться с тем, чего хотел более всего на свете.
Его рука скользнула вдоль ее тела и остановилась под коленом. Нежным и бережным движением он забросил ее ногу себе на бедро.
Ей будет больно. Он знал, что избежать этого полностью нельзя, но постарался сделать все как можно бережнее — вошел в нее медленными, осторожными толчками, вглядываясь в ее лицо и ища в нем признаки отвращения, смятения и неудобства. Но не находил ничего. Эви выгнулась под ним и застонала, обхватила его теперь уже обеими ногами и впилась ногтями ему в плечи с такой силой, что поцарапала кожу до крови.
Дойдя до ее девической преграды, Мак-Алистер с трепетным восторгом всматривался в ее запрокинутое лицо, на котором нестерпимое желание смешалось с неожиданной болью.
— Прости меня, — прошептал он и сделал последний, решительный толчок, погрузившись в нее полностью.
Ушей Мак-Алистера коснулся собственный удовлетворенный вздох.
И резкий стон Эви. Глаза ее распахнулись.
— Проклятье.
Ее шоколадные глаза, которые всего мгновение назад застилало наслаждение, расширись, прояснились, и в них — если только он не ошибался — проступило острое неудовольствие.
Он вдруг испугался, что сейчас она начнет ругаться. Испугался, что она оттолкнет его и влепит ему пощечину.
— Прости меня.
Он склонился над ней, закрывая ей рот долгим и жадным поцелуем. Мак-Алистер вновь провел ладонями по ее телу, отыскивая сокровенные места, прикосновение к которым еще совсем недавно заставляло ее стонать и извиваться от удовольствия.
— Милая, прости меня. Нет, не шевелись. Лежи смирно. Просто подожди немножко… подожди.
И он приступил к соблазнению заново, погрузившись в наслаждение и пытку. Он хотел пошевелиться. Ему
нужно было пошевелиться. Но он не сделал ни единого движения до тех пор, пока глаза