Дерзкий поцелуй

мистер Карвилль. Молодой, состоятельный, поглощавший все ее время.
— Он был недобр с вами?
— Нет, отчего же. Он был не из тех, кто способен намеренно причинить вред ребенку. — Не способен причинить вред намеренно. — Но они были влюблены и… эгоистичны в своей страсти.
— Простите. Что случилось потом?
— Он увез мою мать с собой на континент

, а нас, детей, отослал на жительство в одно из своих сельских поместий.
Эви подняла руку, чтобы убрать с его лба непослушную прядку волос.
— И с вами там дурно обращались?
— И да, и нет. У нас была крыша над головой, мы не ходили голыми и босыми. И голодными тоже. В поместье жила кое-какая прислуга, без которой было не обойтись. Некоторые из них… относились к нам хорошо.
Они сами были запуганы, вспомнил он, но к нему и братьям относились без злобы.
— Только некоторые?
— Наше воспитание поручили управляющему поместьем и его супруге, мистеру и миссис Бернетт.
Даже просто оттого, что Мак-Алистер произнес это имя вслух, у него перехватило дыхание, а в сердце вспыхнул гнев.
— А вот им появление новых обитателей, то есть нас, пришлось очень и очень не по вкусу.
Хотя, не исключено, что он ошибался. Пожалуй, все было совсем наоборот. Им это нравилось. Нет, не так — им нравилось вмешиваться в чужую жизнь, они получали от этого истинное наслаждение.
— Они меняли учителей и гувернанток для нас как перчатки, нанимая и увольняя их по своему разумению. Руководствуясь прихотью и капризами. Жаловались, что те слишком небрежно относились к вопросу воспитания нас в строгости. Управляющий с супругой хотели, чтобы в их доме — они абсолютно серьезно считали его своим — всегда господствовали порядок, чистота и тишина.
— Но это невозможно, имея на руках семерых детей.
— Нас было всего шестеро, но вы правы, это было невозможно. — Мак-Алистер рассеянно коснулся пальцами шрама, о котором его спрашивала Эви. — И наказания были суровыми.
У нее перехватило дыхание.
— Так это оттуда…
— Кнут, — пояснил он. — Миссис Бернетт любила хватать все, что подвернется под руку. А в тот момент, когда я совершил непростительный, с ее точки зрения, проступок, мы были в конюшне. — Уголки губ Мак-Алистера дрогнули в улыбке. — Дьявол забери эту женщину, она была вспыльчивой, как порох.
— Как вы можете шутить такими вещами?
Потому что недолгие взрывы раздражительности или даже бешенства можно пережить. А от ударов кнутом можно уклониться или просто перетерпеть первые несколько секунд, когда боль кажется острой и невыносимой, а потом, когда она притупится, на нее уже можно не обращать внимания.
— А вот методы наказания, к которым прибегал мистер Бернетт, были намного хуже.
Они были холодными, рассудительными и продолжительными. И избежать их было нельзя.
— Хуже, чем удары кнутом?
Мак-Алистер ответил, пока решимость рассказать ей все не покинула его.
— Он использовал нижнюю полку маленького бельевого шкафа.
— Использовал ее… — Голос у Эви сорвался, превратившись в дрожащий шепот. — Использовал ее для чего?
Мак-Алистер подождал, пока, не рассеются призраки страха и боли, которые принесли с собой воспоминания о тех черных временах. Подождал, пока вновь не обретет способность говорить.
— Там едва хватало места для того, чтобы лечь на бок, подтянув колени к подбородку. Даже вытянуть ноги было невозможно.
Первые несколько раз он дрался, но мистер Бернетт был настоящим гигантом или казался таковым тринадцатилетнему мальчишке. Спустя некоторое время он перестал оказывать физическое сопротивление и старался сохранить гордость, находя ее в том, чтобы с высоко поднятой головой прошествовать к шкафу, распахнуть и дверцу и залезть в него по собственной воле. Как будто ему было все равно. Как будто это не имело для него никакого значения. Как будто своим показным равнодушием он бросал вызов мучителю.
— Как долго? — Голос Эви наполнился ужасом. — Как долго он заставлял вас оставаться там?
— Бывало по-всякому. Минуты, часы, дни.
— Дни! — Девушка резко села на кровати. — Он держал вас там… он давал вам хотя бы есть и пить?
Эви умолкла, когда он покачал головой. Протянув руку, Мак-Алистер опять прижал ее к себе, и девушка вновь положила голову ему на грудь. Так было легче, он мог рассказывать ей обо всем, не видя отражения собственной боли в ее глазах.
— Он же мог запросто убить вас, — прошептала она. — Вы же могли погибнуть.
Да, такая мысль приходила ему в голову еще тогда. Причем каждый раз, когда он залезал в проклятый шкаф.
— Знаю.
И эта мысль — что он