Дети вампира

помчались в противоположную сторону. Аркадий гнал лошадей, отчаянно стараясь успеть до захода солнца пересечь реку. Мама сидела бледная, изможденная; роды были тяжелыми, и она чуть не умерла от кровотечения. Отец старательно укутал ее несколькими теплыми пледами. Боже, сколько отчаяния было на его молодом, красивом лице! Он то и дело подхлестывал лошадей, словно чувствовал, что им с мамой не вырваться.

Так оно и случилось. Последние лучи солнца погасли, но до спасительной реки было еще далеко. Из сумрачного леса выскочила стая волков и окружила коляску. Один с рычанием прыгнул, намереваясь вцепиться маме в горло, но отец уложил его выстрелом из револьвера.

Затем из темноты появился Влад и принялся угрожать маме. Он по-волчьи запрыгнул в коляску. Полы его плаща развевались, и в тот момент он был похож на хищную летящую птицу. Обнаружив, что меня в коляске нет, Влад взвыл от ярости и был готов наброситься на маму. А она – моя храбрая мама – выхватила из отцовской руки револьвер и выстрелила.

Не во Влада, ибо вампира пулей не убьешь. С глазами, полными любви и горя, она выстрелила в моего отца. Аркадий принял этот, как он надеялся, смертельный для него выстрел с величайшей благодарностью.

Я услышал ржание перепуганных лошадей, они рванули с места и помчались, унося мою маму. Умирающий отец выпал из коляски на холодную весеннюю землю. Влад опустился перед ним на колени и заключил в свои зловещие объятия.

Родители верили, что их жертва не напрасна. Скончайся тогда отец от раны, договор потерял бы свою силу. Влад давным-давно был бы уничтожен, и нынешние беды не обрушились бы на нашу семью. А я так и оставался бы в счастливом неведении относительно того, какой ценой куплена моя свобода. Но Колосажатель перечеркнул благородные замыслы моих родителей: раньше, чем Аркадий испустил дух, Влад припал к его шее и выпил кровь.

И если первая смерть Аркадия едва не уничтожила Влада, то вторая принесла этому чудовищу дополнительные годы жизни.

Неужели я допущу, чтобы обе жертвы, принесенные отцом из любви ко мне, оказались напрасными?

«Пусть это закончится на мне. Брам, мальчик мой, я хочу, чтобы это проклятие исчезло вместе со мной».

Аркадий вновь стоял рядом. И вдруг у меня на глазах он начала меняться: стал ниже ростом, более худощавым и седым… пока вместо отца я не увидел этого таинственного старца Арминия.

Он одарил меня улыбкой мудрого простака и сказал:

– Договор, Абрахам, – это обоюдоострый меч. Понимаешь? Обоюдоострый.

– Не понимаю.

– Он наносит удары в обоих направлениях. Влад погубил немало душ своих потомков. Но если ты уничтожишь его, то освободишь их. И душу отца, и души всех остальных своих предков. Ты можешь спасти их.

Я проснулся и с удивлением обнаружил, что лежу не под снегом, а на узком и жестком соломенном тюфяке, укрытый одеялом из грубой домотканой шерсти. Сама комната, в которой я находился, да и ее обстановка явно принадлежала не девятнадцатому веку, а гораздо более ранним временам: закругленные глинобитные стены, сохранившие отпечатки рук их строителей, земляной пол, устланный соломой. Рядом с постелью я увидел грубо сколоченный столик, а на нем – старинную масляную лампу. Возле стены был сложен каменный очаг, в котором ярко полыхал огонь, дававший дополнительный свет и распространявший приятное тепло. За толстыми ставнями окна (как и столик, они не отличались изяществом) продолжала завывать вьюга.

Я сел на постели. Кто-то заботливо снял с меня промокшую и задубевшую одежду, заменив ее кусачей шерстяной нижней рубахой. На раненое плечо, которое я наспех перевязал в замке, была наложена новая повязка, тоже из домотканой материи.

Я вспомнил свое бегство из замка, поездку неведомо куда, коляску, застрявшую в сугробах посреди леса. Странно: на руках и ногах не было ни малейших следов обморожения. Более того, я чувствовал себя вполне здоровым и отдохнувшим, даже раненое плечо перестало саднить. Я спустил ноги, намереваясь встать и осмотреть свое пристанище, и только сейчас заметил, что на полу, справа от меня, лежит волк.

Даже не волк, а волчище, успевший нарядиться в серебристо-белую зимнюю шкуру. Уютно свернувшись калачиком, зверь спал. Сон его сопровождался громким храпом (или мне так показалось). Но стоило мне взглянуть на него, как волк тут же поднял голову и открыл свои бесцветные, ничего выражающие глаза.

Будь сейчас рядом мой плащ, я, несомненно, выхватил бы револьвер. А так зверь, чувствовавший себя в полной безопасности, лениво зевнул, раскрыв пасть и дав мне полюбоваться своими острыми клыками, потом положил крупную голову на передние лапы