Динарий кесаря

так полегче стало, а Лариса пошла библиотекаршей в Дом культуры – все, понимаешь, к культуре тянулась. Ну а жизнь не задалась – что у нее, что у меня…
Анна Степановна пригорюнилась, подперла щеку кулаком и на некоторое время замолчала. Леня поднял на нее глаза, ожидая продолжения.
– Тогда ведь как… жили бедно, мужиков мало… Был у нее один, так женатый. Ни тпру, ни ну. И с женой расходиться не хотел, и Лариске покою не давал. Мучилась она с ним, мучилась, пока жена его на место все не поставила. Пришла к ней, волос чуть не половину выдрала, синяк под глаз – ну все, в общем, как положено. И так сказала: мне свой мужик дорог, а если тебя еще поблизости увижу – так и знай, с топором приду.
Ну Лариска и одумалась. Не то чтобы топора побоялась, а как-то гордость в ней взыграла… В общем, поплакала-поплакала да и успокоилась. Другой у нее завелся, Сергеем звали. Ну тот-то неженатый был, такое сокровище мало кому нужно. И пил, и гулял… Лариска уж от тоски с ним возилась, все думала, в ум его приведет, да где там… Бабушка ее, Алевтина Егоровна, с горя, должно быть, померла. Хотя уже и лет ей было немало. В общем, время-то шло, а он как пил, так и пил. Да однажды по пьяному делу в реку с машиной-то и сверзился… Он ведь шоферил. Она и не сильно убивалась – то еще сокровище… Если и поплакала, так не о нем, а о молодости своей загубленной.
Как сейчас помню – вместе мы с ней сидели, плакали да выпивали, хоть и разные мы вроде, а жизнь одинаково сложилась.
Короче, хвать-похвать, а жизнь-то, почитай, и прошла – ни семьи, ни ребенка, а годы-то уже чуть не к сорока. Подумала она – подумала, еще немножко – и поздно уж рожать будет, взяла да и родила себе Танюшку. От кого родила – так и не сказала, да и мне-то какое дело… У меня-то худо ли бедно, дочка к тому времени большая уж была, а Лариса все одна да одна, а тут хоть и она с малышкой, с Танюшкой своей, потетешкалась…
– А что, Анна Степановна, – перебил женщину Маркиз, – она никогда отсюда так и не уезжала? Не искала своих родственников?
– Да раз только уехала… Лет двадцать ей было, она все учиться хотела, ну и поехала в Ленинград. Вроде, правда, какие-то у нее там родственники были, матери ее покойной родня, так она и подумала, что, может, помогут ей в институт поступить, да и вообще… Все-таки не чужие люди… Да только вернулась, года не прошло. Сперва ничего не рассказывала, так просто – не получилось и не получилось. А потом уж, поуспокоилась, наверно, и рассказала.
Короче, родственники не захотели с ней знаться. Она в квартиру к ним пришла, а ей сказали, что знать ее не знают и первый раз слышат. Ну она обиделась, ушла, попробовала сама в институт подать документы. А тогда ведь с пропиской строго было, не то что сейчас. Без прописки документы не приняли. Она повертелась, на стройку какую-то устроилась, ей там строительный начальник временную прописку сделал, да не за просто так. Сам понимаешь, девушка молодая, а она тогда еще очень интересная была… Ну а как она заартачилась, тут у нее вся временная прописка немедленно закончилась и пришлось ей срочно домой, в Улыбин, отправляться… Так и сказала она: мы в больших городах никому не нужны, и совершенно никто нас там не ждет. И надо жить, где родились… Но только я-то видела, что очень тяжело ей эта поездка досталась…
– И больше не пыталась она со своими родственниками связаться? – спросил Маркиз, отставив пустую тарелку.
– Нет, не пыталась, – Анна Степановна пригорюнилась, с головой уйдя в воспоминания.
– Еще вопрос задам, – сказал Леня, тщательно подбирая слова. – Скажите, а Лариса мать свою ведь не помнила совсем?
– Какое там! Мать как родила ее в тридцать пятом году, пожила тут немножко, да и уехала. Служба у нее была серьезная, ответственная, некогда с ребенком нянчиться. А после уж мать с отцом арестовали, только Лариса и этого не помнила, мала была. А бабка Алевтина Егоровна ничего про это не рассказывала, боялась очень. Она вообще первое время Лариску прятала, боялась, что в детдом заберут. Так и жили, все тишком да тишком…
– Что ж, так у Ларисы от матери никакого воспоминания не осталось? – задал Маркиз наводящий вопрос.
– Что сказать, – замялась Анна Степановна, – у бабушки отца-то Ларискиного Павла, снимки были. А от матери одна только маленькая фотография. А когда Ларисе шестнадцать лет было, бабка вдруг ей и говорит: вот, мол, внучка, тебе от матери память. И подает ей монету на цепочке золотой.
– Что за монета? – Леня слишком оживился, так что Анна Степановна поглядела с подозрением, но вскоре продолжила:
– Монета тоже золотая, дырочка в ней просверлена, чтобы как кулон носить. Старая какая-то монета. Мать якобы, когда уезжала, сказала бабке, что ничего ценного у нее нету, а вот пусть будет девочке вместо крестика.