Дневник Феликса

удовольствия. Я вытащил член и перевернул Данилу, который смотрел на меня пьяными глазами и что-то шептал. Я почти не слышал, мои мысли мне мешали сосредоточиться. Наконец, я понял, что он говорит.

— Хозяин, я люблю вас.

В ответ я ударил его так, что из его носа хлынула кровь. Мальчишка заткнулся, а я вскочил и стал беспорядочно избивать ногами Данилу. Он молчал, не смея ни возразить, ни сказать хоть что-то. И пока его тело не сжалось в позе эмбриона, я беспорядочно и сильно наносил удары ногами и кулаками, ненавидя эту лицемерную тварь. Но было еще кое-что. Я чувствовал себя проигравшим. Даниле всё нравилось! Я чувствовал досаду. Еще он мне лапши на уши про любовь навешает. А я буду слушать, как школьница.

— Ну давай, лучше расскажи, как ты убил семью мафиози.

— Я не убивал, — на губах Данилы я увидел красную пену. Теперь он уже не получал удовольствие, урод.

— А кто убил?

— Не знаю, — мальчишка вытер ладонью губы, глядя перед собой. Я молча смотрел на него, понимая, что еще одно такое признание в любви, и я поведусь. Черт побери, этого не должно случиться. Я уже не могу убить его. Хочу, но рука не поднимается. А дальше что будет?

— Одевайся, сейчас же, — выход я видел только один: избавиться от пленника. Как? Я еще не знал, но внутри меня уже предательски все переворачивалось. Но я не хотел давать волю чувствам, к тому же, дальше будет еще хуже. Мальчишка лжец, и я внутри весь кипел от одной только мысли об этом. Между тем Данила натянул на себя рубашку и брюки, боясь поднять на меня глаза.

— Идем, — я пропустил его вперед, направившись к машине, по пути взяв деньги и его нож, которым он хотел покончить с собой в нашу первую встречу. Данила был явно испуган и подавлен. Когда мы сели в машину, мальчишка тихо прошептал.

— Вы везете меня убить, да?

— Ну ты же сам хотел подохнуть, так в чем же проблема? — я поехал по трассе за город. Всё это время я косился на парня, опасаясь его каких-нибудь фокусов, но он только закрыл лицо руками.

— Хотел, а сейчас — еще больше.

У меня опять всё перевернулось внутри. Получается я спас от самоубийства парня, каким-то извращенным способом заставил его отказаться от этой мысли, и теперь, когда он во мне почувствовал что-то родное, я его предаю? Нет, он лжет. Да и я, с каких это пор стал гуманистом? Мы остановились возле опушки леса. Данила послушно вышел и направился вглубь, даже не делая попыток убежать. Мы прошли метров двести, пока я, наконец, не увидел подходящее место.

— Тут остановимся, — это была дубовая поляна, довольно красивая. Мальчишка уставился на меня, не шевелясь, молча. Я не мог смотреть ему в глаза, потому что я намеревался сделать еще хуже. Не убить его, нет. Я достал из карманов две пачки денег и положил ему в одну руку, а нож в другую, — Прощай.

Я повернулся к нему спиной, зная, что он может кинуться и всадить нож мне в горло. Но этого не было. Отойдя на несколько шагов, я повернулся. Данила стоял там же, не шевелясь, держа в руках нож и деньги и смотрел на меня. И было в его лице что-то такое, что заставило меня уйти быстрее, не оглядываясь. Я свернул за дерево и прислонился к широкому, древнему стволу, тяжело дыша. Я чувствовал себя предателем, последней сволочью. Возродить в мальчишке хоть какую-то тягу к жизни, а теперь ударить еще больнее. Клянусь, я хотел другого. Я не хотел заставлять страдать его так, я просто хотел развлечься. Что он сейчас делает?..

Справившись с собой, я медленно и тихо вернулся на опушку. Деньги, которые я дал, были разбросаны по траве, причем некоторые были порваны, а Данила не только вытащил пояс из брюк и уже успел сделать из него петлю, но и просунул туда голову. Мне надо было только подождать несколько минут. Потом закопать тело… Но я не мог.

Я молча подошел к Даниле, который как раз повис на своей удавке и задыхался. Я приблизился вплотную, глядя в его лицо, затем чуть приподнял парня и ослабил удавку. Мальчишка закашлялся. Дождавшись, когда его дыхание станет ровным, я приблизился губами к его губам. Он приоткрыл рот, желая поцеловать меня, но я его снова отпустил и отошел в сторону. Теперь на его лице было написано отчаяние. Он снова задыхался, да еще и плакал. Данила был великолепен, в своем чистом страдании он напоминал настоящего святого. Вот только возбуждал не как святой.

— Мне нравится смотреть, как ты подыхаешь, — но еще больше мне хотелось его как следует оттрахать. Мне нравилось глумиться над страданиями своей жертвы. Я снова приподнял его и приспустил брюки, обнажая ягодицы.

— Мразь, животное! — Данила был близок к истерике, слезы катились из его глаз.

— Что, неужели разлюбил?! — с издевкой произнес я, хотя в душе я не был так спокоен. Затем я закинул ноги парня себе