Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
рядах вместе с моей семьей. — Ему, похоже, не терпелось показать мне мое место. — Я велю установить шелковые навесы, чтобы защитить тебя от солнца. Они скажут, что это экстравагантно — и провались они в Аид! Неблагодарные собаки. Несмотря на щедрые подарки и все развлечения, на них не угодишь…
— Перестань! — сказала я. — Ты гневаешься без причины.
Его рука, державшая фонарь, дрожала, и я испугалась, как бы дело не дошло до приступа.
— Ты в порядке?
— Да, конечно. — В его тоне звучало раздражение. — Это не беспокоило меня со дня сражения при Тапсе. Приступ пытался помешать мне, но… — Он помолчал. — Но я справился с ним благодаря силе воли.
Я не понимала, как такое возможно, но промолчала.
— Тысячи людей примут участие в процессиях — магистраты, сенаторы, пленные и мои войска. И трофеи. Ты не поверишь! Повозки трофейного добра, горы золота и драгоценностей! И быки для жертвоприношения…
— Я видела такое у нас в Египте, — сказала я.
Действительно, именно египтяне довели до совершенства подобные парады и процессии. Я уже давно к ним привыкла.
Мы шли по виа Сакра, стараясь обойти разлившиеся повсюду широкие лужи. Лунный свет то появлялся, то исчезал, когда ветер в очередной раз нагонял облака. Храм Кастора и Поллукса с его высокими белыми колоннами походил на аллею чудесных деревьев: они то проглядывали, то снова скрывались за ширмами темных теней.
— Ты устала, — сказал Цезарь. — Но это произведет впечатление даже на тебя.
Он помолчал.
— Я долго ждал признания моих достижений в Галлии.
— Я уповаю на то, что это все твои надежды, — сказала я.
По дороге нам попались трое прохожих, отважившихся, как и мы, выйти после грозы на прогулку. На нас с Цезарем никто из них не обратил внимания: им и в голову не пришло, что мимо них в плащах прошли диктатор и царица. Люди говорили о грозе, о подмокших товарах в палатках — беседа, какую можно услышать в любом городе любой страны мира.
— Идем, — сказал Цезарь, направляя меня вправо.
Мы прошли мимо курии и солидного здания, встроенного в Капитолийский холм. Я уже была здесь раньше, когда выезжала посмотреть Рим.
— Что это? — спросила я, указав на неказистое строение.
— Тюрьма Туллианум, — ответил он. — Место, где содержатся государственные преступники.
— Моя сестра — там?
Я не могла себе представить гордую Арсиною в темнице.
— Да, вместе с остальными, кому придется участвовать в шествиях. Там находится галльский вождь Верцингеторикс, маленький Юба, сын нумидийского царя, и Ганимед, приспешник Арсинои.
— А что будет с ними потом?
— Их казнят, — ответил Цезарь. — В маленьком подземелье под тюремным зданием.
— Так поступают всегда?
— Конечно. Они подняли оружие против Рима и теперь должны заплатить за это. Но их казнь не будет публичной, к триумфу это не имеет отношения. — Он помолчал. — Печально другое: то, что им недостает уважения к себе. Будь у них чувство собственного достоинства, они покончили бы с собой, не дожидаясь позора.
— Но ведь ребенок неповинен в деяниях отца, — сказала я.
— О, Юбу не убьют. Его воспитают в римской семье.
— Арсиноя — женщина. Вы казните и женщин?
— А разве она не возглавила армию? — Голос его звучал невозмутимо. — Если она сражалась, как мужчина, то и умереть должна так же.
Впрочем, разве я не была свидетельницей того, как другую мою сестру казнили по приказу родного отца? Нужно принять все как должное. Арсиноя пыталась убить меня и Цезаря. Окажись она на моем месте — избавилась бы от меня не раздумывая. Но неужели поражение и изгнание сами по себе не являются карой?
— Ты не кажешься милосердным, — заметила я, — хотя известен своей снисходительностью.
— Смотря с кем меня сравнивать. Иностранных врагов у нас щадить не принято, а твои соотечественники, как мне помнится, творили расправы и в собственной семье. Если кто-то из римлян, пусть и сражавшийся против меня, желает ко мне присоединиться, я дам ему такую возможность. Я сжег бумаги Помпея, потому что не хотел знать, кто состоял с ним в переписке.
— Весьма великодушный поступок, — признала я. — Но разве это не опрометчиво?
Мы пересекали маленькую темную улочку, и мне пришлось взять Цезаря за руку, поскольку я не знала дороги.
— Может быть, — сказал он. — Но я полагаю, что любой другой путь ведет к тирании и провоцирует такую ненависть, которой уже не пережить.
— Но если ты прощаешь своих противников — таких, как Брут, — сдается мне, тебе следует подыскать для них должности или, по крайней мере, побольше добрых слов. Прощать имеет смысл лишь для того, чтобы привлечь людей на свою сторону. Иначе это
