Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
а это казалось безрассудством.
— Я освящу храм между триумфами, — сказал он. — В честь освящения дадут пиры и устроят игры.
— Да, — только и смогла вымолвить я. Других слов у меня не нашлось.
— Мы должны быть смелыми, — настаивал Цезарь. — Мы должны быть теми, кто мы есть, и держаться уверенно.
— Ты считаешь, что твои победы дают тебе право делать все, что ты пожелаешь? — спросила я. — И поэтому ты бросаешь вызов свету?
— Я уверен лишь в том, что должен следовать собственному инстинкту, — ответил он. — До сих пор он меня не подводил. Фортуна ведет меня вперед и требует одного: чтобы я с рвением брался за то, что она предлагает.
— Сдается мне, дело тут не в Фортуне, а в тебе самом. Ты сам неудержимо идешь вперед, сам берешь все, что пожелаешь, и творишь свою судьбу, как сотворил этот храм.
— Да, я сам одержал победы в Галлии, Александрии, Фарсале и Африке. Фортуна не раздает подарки, она предлагает возможности, и тут главное — не упустить своего.
Я промолчала; мне нечего было сказать. Точнее, я не могла сказать ничего такого, что бы его удовлетворило. Он оставался непоколебим в своем понимании жизни, как был непоколебим в решении перейти Рубикон и двинуть войска в Италию. Но если тогда его толкали вперед обстоятельства и поведение противников, то сейчас он руководствовался исключительно собственной прихотью.
— Они станут злословить о тебе, — проговорила я после паузы. — Скажут, что я заставила тебя так поступить.
— Меня не волнует, что они скажут.
— Нет, так не бывает. Тебе не может быть все равно. Ты не бог, чтобы не считаться с мнением людей.
— А придавать их мнению слишком большое значение, дрожать от страха и лебезить — по-моему, недостойно человека.
— Правильно, если говорить о чрезмерности. Но человек есть среднее между богом и зверем, и его поведение должно представлять собой середину между высокомерием и равнодушием.
Он поставил фонарь на блестящий мраморный пол, погрузив верхнюю часть статуй во мрак, и мягко обнял меня за плечи.
— Покажи мне эту середину, — промолвил Цезарь. — Возможно, ты ступаешь по среднему пути с куда большим искусством, чем я, но ведь у тебя совершенно иной жизненный опыт. Ты родилась в царской семье, с младенчества готовилась править, с детства была признана богиней. Наверное, с высоты божественности легче судить о человеческой природе.
— Возможно, Цезарь, так оно и есть, — согласилась я, а потом, помолчав, добавила: — Но вот что я хочу тебе посоветовать: не стоит ранить тех, кого не хватит духу убить.
Он молчал очень долго. Я слышала, как с фронтона храма капает на мостовую скопившаяся на крыше вода.
Потом он наклонился, сжал меня в объятиях и поцеловал.
— Я был бы рад провести здесь обряд почитания Венеры, — нежно промолвил Цезарь.
У входа в храм лежали короткие полосы лунного света. Я знала, что мы одни. Лишь богиня и наши собственные изваяния взирали на нас сверху вниз, словно ждали, что же мы станем делать.
— Мы совершим подношение богине прежде, чем состоится освящение храма, — промолвил Цезарь, прижимая меня к себе.
Я ощутила сильнейшее желание. Видимо, официальное расстояние, разделявшее нас во время ужина, обострило тягу к близости.
Однако слишком много было сегодня разговоров о врагах, кознях, судьбе, не говоря уж о не воодушевляющей компании Брута, Кальпурнии и Октавиана. Нынешняя ночь не располагала к удовольствиям Венеры.
— Тот, кто предается Венере, должен прийти к ней со всей душой, — сказала я, слегка отстранившись от него. — А сейчас моя голова заполнена тем, что случилось до того, как мы вошли в храм.
— Попроси богиню очистить твои мысли, — сказал Цезарь. Его голос был тих и настойчив. — Это в ее силах.
Я могла лишь подивиться его способности отвлекаться от внешнего, тревожного и суетного. Возможно, отдающее гулким эхом темное чрево храма обладало особыми чарами?
Я позволила ему увести меня в темноту позади статуи Венеры. Он поставил на пол фонарь, испускавший мягкий рассеянный свет.
— Разве у тебя нет для этого виллы? — слабо пролепетала я. — Виллы, где в спальне есть постель, а окна выходят в благоуханный сад.
— Ты прекрасно знаешь, что вилла у меня имеется, — ответил он, — но там недостает одной вещи, необходимой всем любовникам. Нам всегда не хватает приватности. Вот парадокс: чем ты богаче, тем недоступнее для тебя уединение. Но сейчас, клянусь небесами, оно у нас будет.
Его шепот звучал так нежно, и я таяла от одного лишь звука этого голоса. Цезарь был прав: мы остались вдвоем, что случалось очень редко, и никто не мог сказать, повторится ли подобное еще хоть один раз. Он спустил рукав моего платья,
