Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
— Надевайте тоги — прикройте ноги!
— Итак, это его не смутило, — заметил Лепид. — Интересно. Цезарь совершенно непредсказуем. Катон выводил его из себя, а такие издевки смешат. — Он огляделся по сторонам. — И меня удивляет то, что нет стихов о libertini.
Догадавшись по моему виду, что я не поняла, Лепид пояснил:
— О вольноотпущенниках. Цезарь провел закон, по которому их сыновья могут становиться сенаторами. Складывается впечатление, что он обращается напрямую к народу, поверх голов знати. Простолюдины и его легионеры — вот где сила Цезаря. Он уже имеет поддержку воинов, а теперь вознамерился запрячь в свою колесницу и чернь. Опасная игра.
Между тем шум, духота и толчея начали меня утомлять. Мне следовало подойти к Цезарю и приветствовать его, но меня удерживал вид стоявшей с ним рядом Кальпурнии. Я поймала себя на том, что вглядываюсь в них обоих из-под забрала моего шлема. Как он говорит с ней? Взяла она его за руку сама или он сделал это первым? Почему они до сих пор не развелись?
Лепид наклонился и прошептал мне на ухо:
— Ходят слухи, что в сенат будет внесено предложение разрешить Цезарю иметь больше одной жены.
— Что?
Насколько мне известно, такого никогда не бывало ни у греков, ни у римлян. У мужчин имелись легальные наложницы, да, но несколько жен — нет.
— Я слышал об этом из достоверных источников, — сказал Лепид. — Это позволило бы Цезарю произвести на свет законного наследника, поскольку Кальпурния бесплодна. Сенат сделал наследственными такие почетные титулы Цезаря, как титул императора и великого понтифика, однако из-за отсутствия наследника это остается пустой декларацией.
— Тогда пускай разведется с Кальпурнией! — сказала я. — Ведь в Риме все со всеми разводятся.
Недавно до меня дошел слух, что брак Цицерона с юной Публилией тоже закончился разводом. И это никого не удивило.
— Похоже, что он… — Лепид помедлил. — Он не хочет.
Да. Очевидно, в этом все дело. Иначе бы он развелся. Но я ни за что не согласилась бы стать его второй женой, пока есть первая. Я хочу быть первой, единственной, настоящей женой — или никакой.
— А чья идея про жену?
Если Цезарь думал, что я соглашусь на подобное — значит, он меня совсем не знает. Или же он действительно вообразил, что вознесся не только выше законов, но и выше любых нравственных норм.
— Не могу представить, чтобы она возникла у кого-то другого, кроме самого Цезаря, — ответил Лепид. — Никто не решился бы предложить такое без его ведома.
Какое оскорбление! Неожиданно в моем сердце вспыхнула ненависть к нему — к этому самодовольному типу. На его руке повисла Кальпурния, а он надменно озирал гостей, в том числе и тех, кого великодушно помиловал, не спросив согласия.
— Идем, Хармиона! — сказала я. — Птолемей! Я, пожалуй, предпочту гостеприимство Цицерона. Да, лучше Цицерон!
Я схватила их за руки.
— Но мы только что пришли! — воскликнул Птолемей.
— Здесь слишком много народу, — сказала я. — Дом Цицерона вместительнее. Давайте пойдем туда.
Мы выбрались на улицу, где в наступившей темноте, разгоняемой лишь светом факелов, стало свежее и прохладней, чем в переполненном доме. Народ гулял компаниями, и толчеи не было.
Мы свернули на восток, прошли мимо дома весталок, потом свернули снова у храма Юпитера Стратора и нашли дорогу, что шла вверх к Палатинскому холму. Вдоль дороги горели факелы и росли высокие зонтичные сосны, шептавшие на ветру. Я подумала, как удобно и приятно жить так высоко над раздражающей суетой Рима. Воздух здесь чист, напоен легким ароматом хвои и другими растительными запахами, приносимыми ветром из сельской местности.
Особняк Цицерона был известен как своими размерами и месторасположением, так и тем, что политический противник хозяина Клодий его снес, а Цицерон отстроил дом заново, в еще большем великолепии. Найти его оказалось совсем нетрудно. Ярко светились многочисленные окна, а аккуратно подстриженные живые изгороди казались столь же упорядоченными, как тщательно продуманные писания Цицерона. Дом отражал человека; впрочем, так и бывает всегда.
«Покажите мне жену человека, его дом и его слуг, дайте понаблюдать за ними внимательно — и я расскажу вам о нем все», — заявил как-то мой наставник.
Я думаю, он был прав.
Мы вошли в просторный атриум с большим impluvium — бассейном с собранной дождевой водой в центре. Мне сразу же бросились в глаза настенные фрески, выполненные с исключительным искусством и вкусом. На тускло-зеленом и черном фоне изображались цветочные гирлянды и фруктовые деревья, нарисованные столь живо, что мне захотелось сорвать одно из яблок.
В отличие от сутолоки,
