Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
царившей в доме Цезаря, здесь гости стояли компаниями, оживленно беседуя. Я заметила Цицерона — он сам подносил гостям угощения — и подошла к нему, сняв шлем.
— Добро пожаловать, ваше величество! — приветствовал он меня. — Прошу прощения, подождите минуточку.
Он передал корзину с фруктами людям поблизости. Один из них устроил целое представление, выбирая плод.
— Это Тит, мой секретарь, — представил его Цицерон, снова повернувшись ко мне. — Нынешняя суета доставляет ему большое удовольствие.
Он предложил корзинку и мне.
Я отказалась.
— Неужели не возьмешь ни яблока, ни груши? Они из моего собственного поместья в Тускуле. Пожалуйста! Иначе я сочту это недоверием к моим сельскохозяйственным познаниям.
Я потянулась, взяла плод и спросила:
— Почему вы, римляне, так упорно выставляете себя земледельцами? Даже государственные мужи. Ни в одной другой стране такого нет.
— Да, я знаю, — согласился Цицерон. — Никому и в голову не придет, что Александр мог бы выращивать груши, а Перикл — ухаживать за бобовыми грядками. Я же собираюсь в мой загородный дом через два дня и уже считаю часы до отъезда.
— Если бы у меня в Египте было загородное поместье… Нет, я не могу такого представить.
— Ты дочь города, — заметил Цицерон. — И какого города! Ослепительной беломраморной Александрии. Я мечтаю побывать в библиотеке и побродить среди свитков. Могу себе представить, какие невероятные сокровища духа собраны там, порой оставаясь невостребованными.
— Мы гордимся тем, что у нас лучшая библиотека в мире, — сказала я. — Но Цезарь собирается построить такую же и здесь, в Риме.
— Да, однако я уже немолод, — промолвил Цицерон со скромной улыбкой. — Боюсь, не успею ею воспользоваться.
И тут я увидела группу знакомых людей: Брута, Кассия и Каску. Они держались тесной кучкой, словно были связаны. Брут пришел с женщиной, которую я никогда раньше не видела. Должно быть, это его новая жена Порция. Рядом с Порцией стояла Сервилия, и при виде ее я испытала укол зависти.
«Пожалуй, Цезарь мог бы сделать ее одной из своих дополнительных жен! — подумала я. — Нужно набрать их побольше, чтобы вполне использовать эту привилегию».
Занятая этими мыслями, я пропустила большую часть слов Цицерона. Услышала лишь конец фразы:
— Если ты подумаешь над этим.
— Прошу прощения, — сказала я. — Не мог бы ты повторить?
— Я спрашивал, нельзя ли мне взять на время имеющийся у вас манускрипт «Илиады», и еще меня интересуют стихотворения Сафо. Некоторые фрагменты ее сочинений есть только в ваших архивах.
В его живых глазах, окруженных сетью морщинок, светилось такое воодушевление, что я пожалела о том, что не в силах ему помочь.
— Прости, — ответила я, — но выносить свитки из библиотеки строго запрещено.
Выражение его лица мгновенно изменилось.
— Но ведь ты можешь отдать приказ.
— Нет. Даже мне это не позволено. Но я распоряжусь сделать копии.
— Значит, ты мне не доверяешь! — воскликнул он. — Копии!
— Я же говорю, что есть правило…
— А разве ты не абсолютная правительница? Ты не можешь менять правила?
— Это было бы несправедливо, — возразила я. — Нельзя отдавать приказы по своей прихоти.
— Для Цезаря ты бы мигом поменяла все правила, — холодно проговорил Цицерон.
— Копии вполне достаточно, — сказала я. — И ты мог бы сохранить ее для собственной библиотеки. Если ты вспомнишь о кораблекрушениях, ты, конечно, поймешь, почему мы не доверяем наши рукописи непредсказуемым морям.
— Понятно, — проворчал он уже без льстивой улыбки.
— Ты что, испытывал меня? Ибо в противном случае это не имеет никакого смысла, — сказала я. — Повторяю, я с радостью распоряжусь скопировать все, что тебя интересует.
— Не стоит беспокоиться, — буркнул он.
К моему изумлению, Цицерон повернулся ко мне спиной и ушел.
За всю мою жизнь никто никогда так не поступал. Впрочем, это же Рим, а Сатурналии — время вольностей. Господа прислуживают рабам, а хозяева поворачиваются спиной к гостям, даже если в гостях у них цари.
— Идем отсюда, — обратилась я к Птолемею и Хармионе. — Пожалуй, нам пора двинуться дальше.
— Да мы же сюда только что пришли, — заныл Птолемей. — Что тебя носит из дома в дом?
Выбор у меня был неширок: я знала дорогу лишь к жилищу Антония, чей особняк некогда принадлежал Помпею. Антоний, захвативший его после конфискации, славился бесшабашным образом жизни. Он не препятствовал своим бесчисленным нахлебникам, разграбившим богатейшее убранство дворца, а многие вещи, включая редкостную мебель и пурпурные покрывала Помпея, и сам просадил в кости.
