Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
не кружится. Руки и ноги повинуются мне. И я не потерял сознания.
Он говорил с большим облегчением.
— Те люди — что там было?
Теперь мне стало ясно, как плохо он себя чувствовал, когда разговаривал с сенаторами. Прежде чем ответить, Цезарь взял свиток и перечитал его заново.
— Сенат сделал меня пожизненным диктатором, — промолвил он с запинкой; каждое слово выходило с неохотой, как жертвенное животное, ведомое на заклание. — Это невозможно.
Скорее всего, если те люди и говорили о каких-то ограничениях, то в его памяти ничего не сохранилось.
Он покачал головой.
— Диктатор всегда назначается временно, при чрезвычайных обстоятельствах. Эта должность не входит в число обычных государственных постов — консулов, преторов, трибунов, — поскольку диктатор заменяет их всех. Пожизненный диктатор… Иными словами, это царь. Ибо кто есть царь, как не пожизненный диктатор?
Похоже, Цезарь не столько говорил со мной, сколько размышлял вслух.
— Нет, это невозможно.
— Но, — я указала на свиток, — здесь так написано.
— Должно быть, какая-то хитрость. Может быть, они думали, что я откажусь? Возможно, к этому все и сводилось. — Цезарь снова сокрушенно покачал головой. — Беда вот в чем: я не помню, что я им ответил.
— Ты не отказался, в этом я уверена.
— Откуда ты знаешь?
— У них был недовольный вид. Может быть, ты не выразил ожидаемого удовлетворения?
— Да уж, чего я тогда не чувствовал, так это удовлетворения. Головокружение — да, оцепенение — еще какое. Только не удовлетворение.
— Но они-то не знали, — напомнила я и положила несколько подушек ему за спину, чтобы он устроился удобнее. — Завтра, когда ты полностью поправишься, тебе придется посетить сенат. Поблагодари их, не скупясь, за эту великую честь. Разумеется, если решишь ее принять. Ну а если откажешься, тем более. Придешь и скажешь, что всю ночь советовался со своей совестью и понял, что ради блага Рима должен отклонить предложение.
— Но дело в том, что ради блага Рима я должен принять его. — Теперь его голос звучал твердо, хотя и тихо. — Отказаться мне следовало бы ради моего собственного блага.
— До сих пор ты не отказывался ни от чего, что дарила судьба, — сказала я. — В этом суть твоего характера.
На следующий день весь Рим гудел о неописуемом высокомерии и наглости Цезаря: он не встал, когда сенаторы явились к нему, дабы преподнести неслыханную награду. Его бичевали за гордыню, и ему пришлось с этим смириться. Оправдать Цезаря могла лишь правда о недуге, но он категорически отказывался ее разглашать. Правда, у него имелся еще один выход — отклонить предложенную честь. Но я понимала, что такой поступок невозможен для Цезаря.
Следующее происшествие случилось, когда он возвращался после загородной церемонии: толпа вдруг стала приветствовать его как царя. (Я до сих пор теряюсь в догадках, были ли то наймиты его врагов, устроившие провокацию, или часть народа действительно желала видеть его царем?)
Он ответил:
— Я не царь, но Цезарь.
Естественно, его слова мигом разлетелись по всему Риму.
Вскоре после этого кто-то возложил царскую диадему на статую Цезаря на ростре, а один из народных трибунов велел ее убрать. Цезарь приказал, чтобы диадему посвятили Юпитеру, единственному истинному правителю Рима, однако случай породил толки. Оставалось загадкой, кто за этим стоит и в чем его замысел.
Но кем бы ни был невидимый манипулятор, я точно знала, что все происходит не по указанию Цезаря. Я решила, что нужно перехватить инициативу. Пусть Цезарь публично объявит о своих намерениях. Чтобы обсудить эту перспективу, я организовала у себя на вилле тайную встречу. Кроме самого Цезаря, я пригласила Антония и Лепида. Антоний был необходим для осуществления моего замысла: как и обещал Цезарь, недавно он стал жрецом Юлианского культа, а в качестве консула должен был сыграть определенную роль в некой намечавшейся на ближайшее время церемонии. Лепид же, будучи начальником кавалерии, являлся вторым после Цезаря по рангу военным командиром, и я не сомневалась в его личной преданности Цезарю. Ни в ком больше, кроме Антония и Лепида, я уверена не была.
Темнота наступила уже несколько часов назад, и все лампы пришлось заново наполнить маслом, когда первым из гостей прибыл Цезарь. Стряхнув вечернюю влагу с плаща и передав его слуге, он повернулся ко мне и сказал:
— Тайная встреча под покровом тьмы заставляет почувствовать себя заговорщиком.
— А мы и есть заговорщики, — ответила я. — Мы в заговоре против тех, кто в заговоре против тебя — кем бы они ни были.
Ночь выдалась холодной, ветер задувал в окна и двери, раскачивал стойки
