Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
народ, заявив, что ты не хочешь становиться царем. — Я помолчала. — Разве тебе недостаточно этих фальшивых историй, этих пятен на репутации, когда невесть кто приветствует тебя как царя, когда чьи-то руки надевают короны на твои статуи и пишут республиканские лозунги на преторском кресле Брута?
Он вздохнул.
— Да, действительно, меня они донимают.
— Тогда кончай с ними! Один из вас — Антоний или Лепид — предложит ему корону прямо на ростре, на Луперкалиях, на глазах у всего Рима. Сделать это нужно как можно демонстративно и театрально. А ты, Цезарь, должен решительно от нее отказаться — точно так же демонстративно и торжественно. Потом твой отказ занесут в анналы храма Юпитера на Капитолийском холме.
Несколько мгновений все молчали. Глядя на Цезаря, я поняла: если он недоволен, то только тем, что не сам до всего додумался.
— Очень умно, — наконец признал он. — Да. Это послужит ответом тем, кто мутит воду.
— При условии, что ты стремишься именно к такому ответу, — сказала я. — Ты должен заглянуть в свое сердце и убедиться.
Глаза его вспыхнули, и я поняла, что зашла слишком далеко. Мне следовало задать этот вопрос с глазу на глаз. Однако ответ был нужен сейчас, чтобы Антоний и Лепид знали, что им предстоит сделать.
— Что ж, — проговорил Цезарь. — Я уверен. Я не буду царем в Риме и не желаю им быть.
Одна ли я уловила эту тонкость — «царем в Риме», а не «царем Рима»?
— Значит, ты согласен с моим планом? Тебе предложат корону, а ты откажешься от нее? Кто это сделает: Антоний или Лепид?
— Я предложу корону, — сказал Антоний. — Меня уже знают как человека, способного на самые невероятные выходки, а у Лепида репутация более серьезного человека.
— Но тогда, может быть, лучше подойду я? — предложил Лепид. — Народ воспримет меня более серьезно.
— Нет. Если это сделает Антоний, все будет выглядеть достовернее, не как нечто продуманное, а как порыв, — возразил Цезарь. — Тебя знают как человека рассудительного, ничего не делающего сгоряча, а про Антония всякому известно, что он порывист и бесшабашен. Нельзя, чтобы народ заподозрил инсценировку.
— Народ это одно, — заметил Антоний, — но есть и те, кто стоит за всеми последними выходками. Уж они-то действуют не более спонтанно, чем мы. Знать бы, кто они, Цезарь.
— Понятно одно: кто-то из твердолобых аристократов, из тех, кого называют «оптиматами», желает вернуть утраченную власть. Но кто именно? Я пытался предложить им места в правительстве, сделал преторами и Брута, и Кассия. Другие бывшие сторонники Помпея, кого я простил, вроде бы покорились и примирились, но я не могу читать их мысли. День за днем они собираются вокруг меня и выражают почтение, но как знать, о чем они говорят, когда встречаются в своем кругу?
— Нам нужно внедрить к ним шпионов! — предложил Антоний.
— Тогда я точно стану тем, кем меня называют за спиной, — тираном. Правитель с тайной полицией, шпионами и подозрительностью. Нет, я скорее приму смерть от их рук, чем возьму на себя ту роль, которую мне навязывают!
— Не говори так! — сердито прервала его я. — Как вообще можно управлять страной без шпионов? Хорошая система тайного сыска спасла немало людей.
— Как это по-восточному! — промолвил Цезарь. — Порой я забываю, откуда ты родом, дитя Птолемеев и Нила. Но здесь у нас восточные обычаи приживаются не слишком хорошо.
В комнату тихо вошла служанка, чтобы снова наполнить светильники оливковым маслом. Она встала на цыпочки и из кувшина с узким горлышком подлила в лампы душистой жидкости золотисто-зеленого цвета. Может, она тоже шпионка? Подслушивает, о чем мы тут говорим? Как легко помешаться на почве подозрительности! Может быть, Цезарь прав.
Мы все молча ждали и только после того, как служанка вышла, разразились нервным смехом.
— Значит, решено? — спросила я. — Когда начнутся Луперкалии?
— Через четырнадцать дней, — сказал Антоний. — Пятнадцатого февраля. А ведь этот месяц, оказывается, и назван в честь хлещущих ремней, — заметил он, словно только что об этом догадался.
— Значит, ждать осталось недолго, — сказал Лепид.
Антоний и Лепид ушли, тихо выскользнув в холодную тьму, а Цезарь задержался. Он долго надевал свой плащ и стоял в комнате, изучая фрески, как будто никогда раньше их не видел. Особенно одну: на темно-зеленом фоне изображалась гавань, где пенились белыми барашками волны, корабль с наполненными ветром парусами и фантастический каменистый мыс.
— Уверена, этот вид для тебя не нов, — сказала я. — Должно быть, ты сам велел написать картину и смотрел на нее много раз.
Я прислонилась к нему — первый личный жест, который я позволила себе в ту ночь.
