Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
он хочет уехать и передать управление в руки назначенцев, без него не способных принять ни одного серьезного решения. На три года застопорятся не только реформы, но и повседневные дела — так уже бывало, когда он задерживался в Египте или в Африке, и никто не имел права действовать от его имени. Однако прошлые невзгоды казались мелочью по сравнению с нынешней перспективой. Пожизненный диктатор взял Рим за горло, придушил и готовился бросить, променяв его на Восток.
Мы совсем не виделись. Он был страшно занят: отбивался от критиков, старался привести в порядок гражданские и военные дела, производил последние назначения. Потом пошли странные слухи, и распространялись они так широко, что мои слуги принесли эти толки с рынка. Будто бы жрецы справились с книгой пророчеств Сивиллы — той самой, где запрещалось «возвращать власть царю Египта силой оружия», — и обнаружили там утверждение, что никто не может завоевать Парфию, кроме царя, иначе сам он погибнет, а Рим подвергнется унижению. Таким образом, если Цезарь отправится на эту войну, он должен отбыть туда в качестве царя. Время настало.
По тем же слухам, сенат намеревался присвоить ему титул на последнем заседании перед отбытием в Парфию, в мартовские иды. Три дня спустя Цезарь отбыл бы на войну уже царем.
Всю первую половину марта дули теплые ветры, ласково побуждавшие живые изгороди расцветать, а деревья — разворачивать свои нежные листочки. Приготовления к отъезду занимали все мое время, но не успокаивали сердце. Парфия… И зачем ему приспичило с ней воевать? Что его гонит? И какова здесь роль Египта? Каждый раз, когда я думала об этом, я убеждалась, что мой тогдашний порыв продиктовал мне правильное решение: втравить Египет в войну я не позволю. Что же до подаренного мне медальона матери Цезаря, то я испытывала глубокую признательность, но не находила способа полноценно ее выразить. Я дала себе слово, что не сниму медальон, пока он не вернется из Парфии — как будто это возмещало отказ помочь людьми и оружием.
Я пребывала в растерянности и очень хотела его видеть, чтобы, по крайней мере, по-настоящему попрощаться. В ночь накануне заседания сената он собирался прийти на виллу, но ближе к вечеру я получила сообщение, что он будет ужинать с Лепидом, а наше свидание переносится на следующий день. До его отъезда оставалось еще три дня, и времени для прощания нам должно было хватить.
К тому времени, когда посыльный принес мне записку, погода резко переменилась. Черные тучи заслонили солнце, усилившийся ветер пронзительно завывал среди деревьев. Опущенные ставни дребезжали, словно старушечьи зубы.
Римская погода непостоянна, — пожаловалась я Хармионе, — точно так же, как и общественное мнение.
Я почти привыкла к грозам, которые Юпитер обрушивал на свой любимый город, но полюбить их так и не смогла. Не говоря уж о молниях — здесь каждый мог рассказать историю если не о человеке, то о статуе, сраженной стрелой небесного огня.
— Гадкая ночь, — сказала Хармиона.
Она накинула мне на плечи шерстяную шаль и тут же вздрогнула — порыв ветра опрокинул изящную стойку светильника с тонкой ножкой. Его чаша, звякая, покатилась по полу, оставляя за собой масляный след.
Я сочувствовала Цезарю: ему придется выходить из дома в такое ненастье. Но дом Лепида хотя бы находился недалеко от его собственного, не то что эта вилла на другом берегу Тибра.
«Что думает Цезарь о распускаемых слухах? — гадала я. — Верит ли им? Поощряет ли их? Или отвергает?»
Мне так много нужно было понять.
Но в ту ночь ничего узнать не удалось.
Я почти не сомкнула глаз из-за ярко-голубых вспышек молнии и раскатов грома, казалось, наполнявших весь дом. Правда, ненадолго я все-таки заснула, потому что в какой-то момент мне почудилось, что ставни распахнулись и язык молнии лижет изножие моей кровати.
Утром пришлось обнаружить неприятные последствия бури. Несколько деревьев в саду вывернуло с корнем, разлившийся пруд затопил цветочные клумбы, а статуя Геракла упала. У героя отломалась дубинка, но взор его был обращен ввысь, словно он держал ситуацию под контролем.
Когда я шла по растерзанному грозой саду, из-за Тибра доносился безобразный шум: люди сокрушались из-за ущерба, нанесенного их жилищам и лавкам. Поскольку все были взвинчены, недовольство, возможно, вылилось в столкновения. Усилием воли я заставила себя продолжить начатое дело: вместе с Хармионой я укладывала в дорогу мою одежду. Я привезла с собой так много красивых платьев и украшений, узорные сандалии, заколки, диадемы и головные уборы. Большую часть вещей я надевала, и теперь каждая из них
