Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
же я заметила промелькнувшую по его лицу тень удивления, полностью скрыть которое не удалось даже ему.
Он наклонился, взял меня за руку и помог встать, поражая своей спокойной уверенностью: ведь мне ничего не стоило ударить его ножом. Но вместо того я поднялась и оказалась с ним лицом к лицу.
Все мои страхи отступили, теперь стало не до них. Следовало сориентироваться в происходящем, а я еще нетвердо держалась на ногах после путешествия в ковре и едва справлялась с головокружением. Снаружи было темно, покои освещались масляными светильниками. Сколько прошло времени? Как долго мы ждали допуска к Цезарю? По-видимому, он сейчас один. Неужели это возможно?
— Подарок от царицы Египта, — промолвил Аполлодор, указывая на развернутый ковер.
Цезарь ступил на него, пригляделся и сказал:
— Но он не египетский.
— Зато я египтянка, — прозвучал мой ответ.
Цезарь воззрился на меня. Он смотрел так, будто сдерживал насмешливую улыбку.
— Ты тоже не египтянка, — сказал римлянин совершенно бесстрастно.
Невозможно определить, о чем он думал, но эта насмешливая бесстрастность не казалась холодной. В ней явно было что-то притягательное.
— Конечно, Цезарю известно, что наш род происходит из Македонии, но я царица Египта и впитала в себя дух своей страны.
— Так ли это?
Цезарь обошел меня вокруг, словно я была деревом, укоренившимся и растущим в его — моих — покоях. Ибо я поймала себя на том, что ощущаю себя незваной гостьей в собственном дворце.
— Тебе нравятся черепаховые двери в этой комнате? — спросила я гораздо смелее, чем чувствовала себя. — Мне они всегда нравились. Кто у кого в гостях, ты у меня или я у тебя?
Тут он рассмеялся, но лицо его сохранило особую настороженную сдержанность власти.
— Наверное, то и другое. Думаю, тебе придется просветить меня насчет подобных тонкостей. Я ведь всего лишь невежественный римский варвар.
Он сел, выбрав стул с твердой спинкой.
Я предпочла не реагировать на такие слова и вместо ответа сказала:
— Я прибыла по твоей просьбе.
Цезарь поднял бровь.
— Да, и откликнулась на нее очень быстро. Признаюсь, ты сумела произвести на меня впечатление. Сильное впечатление. — Он кивнул, подтверждая сказанное.
— Мне говорили, что ты ценишь скорость.
— Выше многого другого.
— А что еще ты ценишь?
— Фортуну. И смелость, позволяющую ее ухватить.
Он откинулся назад и скрестил загорелые мускулистые руки.
— Я слышала, ты игрок. Переходя Рубикон, ты сказал: «Жребий брошен».
— Ты о многом наслышана.
— И твоя отвага была вознаграждена, — продолжила я, хотя, по правде сказать, слышала я не так уж много, и на этом мои познания о нем почти заканчивались.
— Как, надеюсь, будет вознаграждена и твоя, — сказал он.
— И я надеюсь.
Наконец-то он улыбнулся.
— Смелость — сама по себе награда. Она дается лишь немногим избранным.
Я как будто слышала собственные мысли, чудесным образом произнесенные вслух другим человеком.
— Нет, но она и приносит награды. Многие дары достаются лишь тем, кому хватает смелости их взять.
— Довольно слов, — сказал он и сделал Аполлодору знак удалиться.
Тот поклонился и покинул покои. Цезарь повернулся ко мне.
Наступил решающий момент. Сейчас он протянет руки и овладеет мною, как овладел Галлией и Римом. Я собралась с духом и приготовилась.
— Почему ты посылала припасы Помпею? — прозвучал неожиданный вопрос.
До этого я не поднимала глаз, ожидая его действий. Теперь я видела, что он смотрит на меня и прекрасно понимает, чего я жду, но не слишком этим интересуется. Наверное, моя готовность оттолкнула его или просто позабавила; невозможно определить.
— Пришлось, — сказала я. — Великий Помпей был покровителем моего отца.
— А как насчет его сына Гнея Помпея?
— Что ты имеешь в виду?
— Он твой союзник? Чем ты обязана ему?
— Ничем.
— Хорошо. Я собираюсь убить его. И не хочу, чтобы из-за него ты стала моим врагом.
«Я собираюсь убить его». Эти слова прозвучали так беззаботно, словно он сказал: «Я собираюсь на рыбалку». Мне вспомнился рассказ о том, как Цезарь пригрозил убить одного трибуна, дерзнувшего потребовать от него отчета в расходовании казенных средств. При этом он добавил: «Имей в виду, молодой человек: мне более неприятно об этом сказать, чем сделать».
Теперь я чувствовала, что такая история похожа на правду.
— Делай как тебе угодно, — услышала я собственный голос.
— О, ты даешь мне разрешение? — сказал он. — Любезно с твоей стороны.
— Я здесь не для того, чтобы обсуждать Помпея.
