Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
Прикосновение к нему, к его плечам, казалось мне чем-то запретным, как и его ласки. Недозволенное, непристойное, недопустимое! Не только он был чужим — я сама в тот миг стала чужой для самой себя. И все же… и все же на каком-то ином, более глубоком уровне возникло успокаивающее ощущение близости. Страх рассеялся, уступая место волнению совсем иного рода: возбуждению и предвкушению.
Он наклонился и подхватил меня, в отличие от Аполлодора, почти без усилия. Мне отчаянно захотелось, чтобы его руки ласкали меня, сражались за меня и защищали меня.
От кровати нас отделяли всего два шага, и Цезарь преодолел их с легкостью.
Теперь ничто не мешало ему сбросить тяжелое облачение бога, но он использовал его как покрывало, чтобы снять одежду римского воина. Теперь он лежал нагим под плащом Амона.
Я, в свою очередь, сняла пропотевшее и запыленное за время нелегкого путешествия платье и накинула на обнаженные плечи мантию Исиды.
У Цезаря вырвался изумленный возглас, и он слегка прикоснулся ко мне, словно не верил глазам. Не зная, что он за человек, я вполне могла бы подумать, будто он никогда раньше не видел женского тела.
— Ты прекрасна! — выдохнул Цезарь, и я поняла, что сегодня это действительно так.
Осмелев, я пробежалась пальцами по его мускулистой груди, так непохожей на дряблую грудь евнуха Мардиана — единственного человека не моего пола, кого я когда-либо обнимала, — и по широким плечам, изучая их с любопытством ребенка. Его это, кажется, забавляло.
— Ты должен научить меня всему, — прошептала я ему на ухо, признаваясь в своей неопытности.
Мне казалось, что я могу полностью ему довериться.
— Разве может Амон учить Исиду? — заметил Цезарь. — Они боги, а значит, всеведущи. И он, и она.
Он мягко потянул и расстегнул застежку мантии. Когда она спала с моих плеч, Цезарь поцеловал то место, где только что скреплялось одеяние. Дрожь волнения пробежала по моему телу.
Он наклонил голову и нежно, почти благоговейно поцеловал мои груди — сначала правую, потом левую.
— Даже Венеру никогда не изображают с грудью столь совершенной формы, — прошептал Цезарь, обнимая меня не страстно, а бережно, словно он не был уверен в том, правильно ли поступает. Последовала пауза, а потом он промолвил: — Ты молода, ты предлагаешь мне великий дар. Но я не хотел бы обделить твоего мужа.
— Я вольна сама распоряжаться этим даром! — воскликнула я, неожиданно испугавшись, что он откажется от меня. — К тому же вряд ли судьба пошлет мне такого супруга, чтобы я предпочла подарить свою девственность ему, а не тебе.
Не говоря уж о том, что родовой обычай навязывал мне в мужья брата. О нем и думать-то было противно, не то что беречь для него невинность.
— Ты должен стать моим мужем! — настаивала я. — Приди ко мне, как Амон к Исиде.
За этими фразами, нарядами и церемониями я пыталась скрыть охватившее меня неукротимое желание.
— Значит, на эту ночь…
Наконец он прижался ко мне, и мы вместе утонули в подушках. Теперь он лежал на мне, сверху нас прикрывала тяжелая мантия Амона, и я страстно желала одного — чтобы мы соединились. Все, кроме этого страстного желания, исчезло. Не осталось страха, выветрились советы Олимпия и наставления жрицы платной любви. Мне хотелось одного: чтобы Цезарь обладал мною.
— … я буду твоим мужем.
— Да будет так, — выдохнула я от всего сердца.
Так свершилось наше соединение. Соединение наших тел и наших судеб. Он стал моим повелителем и возлюбленным, я стала его царицей и супругой.
Цезарь был нежен и терпелив, а я, напротив, проявляла нетерпение и вожделение, ибо во мне пробудился ранее неведомый неутолимый голод. Время и пространство исчезли, и я уподобилась героям легенд: они переносились в иной мир, а когда возвращались, то рассказывали о немыслимых чудесах и непостижимом блаженстве. Вихрь наслаждения подхватил меня, вознося к небесам, хотя я не покидала собственных покоев. Герои легенд возвращались в свой мир преображенными, и я тоже не осталась прежней. Да и как могло быть иначе, если он вошел в меня, проник в самую мою суть? Все разделявшее нас перестало существовать, мы стали единым целым, и мой мир полностью изменился. Я льнула к нему, мечтая лишь о том, чтобы счастье длилось вечно, однако этой мечте не суждено осуществиться. Он изошел, и я постигла две истины: блаженство может быть совершенным и полным на миг, но по природе своей оно преходяще.
Он спал. Его тело распростерлось на кровати, прикрытое полотняной простыней, словно после бани. Скомканное одеяние Амона, сослужившее свою службу, брошено на пол. Он лежал ничком, и его широкая спина мерно поднималась и опускалась. Он не принял никаких мер предосторожности
