Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
Их прибытие означало бы конец для нас обоих.
Теперь мне стало не по себе. Неужели мою безопасность способен обеспечить только Цезарь, которому — до сих пор — удавалось думать быстрее, наносить удары проворнее и сильнее, чем его противники? Но даже Цезарь должен иногда отдыхать и расслабляться…
Я разразилась слезами — это был единственный способ снять напряжение, кроме крика. Кричать я не могла, не то люди бросились бы бежать из пиршественного зала. Цезарь положил мне руку на плечо и увел оттуда.
— Мы не вернемся на пир. Теперь даже мне трудно сделать вид, будто ничего не случилось.
Мы пошли в мои — наши — царские покои. Цезарь приказал удвоить охрану, назначил в караулы самых преданных ему солдат. В самой дальней комнате он опустился на скамью. Прожитые годы явственнее проступили на его лице, морщины сделались глубже. Он осунулся и словно потускнел; лишь золотой перстень на его пальце оставался ярким.
Я встала рядом и обняла его.
— Я думала, будто знаю мир, но теперь вижу: он еще безжалостнее, чем я себе представляла.
— Когда осознаешь это впервые, — устало отозвался Цезарь, — чувствуешь себя сокрушенным. Но потом наступает утро, восходит солнце, тебе пора приниматься за неотложные дела, и… — Он вздохнул. — Ты с удивлением понимаешь, что это доставляет тебе удовольствие.
Но дела сегодняшнего дня вымотали его настолько, что он тяжело привалился к стене. Я стояла позади, целовала лысеющую макушку Цезаря, потирала ему виски, а потом прижала к себе его голову. Властитель мира закрыл глаза и сидел неподвижно.
Между тем свет снаружи померк и наконец погас. Темнота прокралась в комнату, накрыв все предметы сумрачным покрывалом, а Цезарь так и оставался неподвижным. Лишь его дыхание поднимало и опускало мой руки.
Что побудило его взять меня в союзники? Я не могла понять. Почему меня, а не Арсиною или Птолемея? Гораздо проще иметь дело с ними. А теперь, поддержав меня, он окружил себя пеленой забот.
Он мог бы явиться сюда, принять голову Помпея, подтвердить право Птолемея на трон и вернуться в Рим. Это куда легче для усталого полководца. Но он доверился мне — по той же самой необъяснимой причине, по которой и я доверилась ему. Мы мгновенно разглядели друг друга, узнали друг в друге себя.
Цезарь шевельнулся — похоже, он задремал, прислонившись ко мне. Я была глубоко тронута: никакие слова не стали бы большим доказательством его доверия.
— Мой дорогой, — сказала я, — давай как следует отдохнем. Охрана надежна, так что, думаю, сегодня ночью в нашей постели тебя никто не потревожит.
Он позволил мне поднять его, отвести к кровати, посадить на постель, снять тогу, свернуть ее и отложить в сторону, развязать сандалии и помассировать ему ноги.
— Как хорошо у тебя получается, — пробормотал Цезарь, глядя на меня сонными глазами. — Тебе по плечу любая роль. Ты великолепна и как царица, и как служанка.
Я мягко подняла его ноги на матрас и накрыла блестящим шелковым покрывалом.
— Отдыхай, — сказала я. — Даже Геракл после двенадцати подвигов нуждался в отдыхе.
Он закрыл глаза и повернулся на бок с глубоким вздохом удовлетворения? усталости? облегчения?
Я прилегла рядом с ним в темноте, накрывшись покрывалом. В комнате воцарилась тишина. Но я знала, что и во дворце, и на улицах Александрии сейчас шумно. Наш покой, как младенца, лелеяла римская стража.
В самой середине ночи я почувствовала, что Цезарь потянулся ко мне. Сна у него теперь не было ни в одном глазу, а я своих глаз и не смыкала. Должно быть, он почувствовал, что я не сплю, и тихо повторил ранее сказанные слова:
— Я говорил, что после пира ты узнаешь обо мне больше.
— Ты решил судьбу Потина уже тогда? Уже отдал приказ? — так же тихо спросила я, повернувшись к нему.
— Да. И что теперь? Можешь ты любить такого человека?
— Люблю еще сильнее, чем раньше, — ответила я. — Ты сделал то, что необходимо, и не дрогнул.
И правда — если раньше я просто восхищалась им, то сейчас испытала благоговейный трепет.
В ответ он прижал меня к себе, к мускулистому и поджарому телу солдата, восстановившего силы за время недолгого сна — и поцеловал. А потом мне показалось, что все его сдерживаемые желания — тяга к еде, сну, вину — сошлись вместе в неукротимой, неутолимой страсти.
Цезарь был славен тем, что любое сражение превращал в шедевр воинского мастерства, образец безупречной стратегии и тактики. То же самое можно сказать о нем как о любовнике. В ту ночь он обладал мною снова и снова. Каждое соитие возносило меня на вершину блаженства, и он делал невозможное, превосходя себя самого. В ту ночь Цезарь окончательно пленил мое тело и мою душу — всю меня, без остатка.
