Жизнь ярчайшей из женщин в земной истории, царицы Египетской Клеопатры, предстает перед нами во всех подробностях — трагических и счастливых. Детство, потеря матери, заговор властолюбивых сестер, любовь к Цезарю, рождение сына, Александрийская война и трагическая смерть Цезаря от руки убийцы. Роман Маргарет Джордж, как на волшебном ковре-самолете, переносит нас в удивительный мир прошлого — далекий и одновременно близкий. Потому что меняются боги и ритуалы, оружие и одежды, правительства и государственные законы, человек же остается все тем же, со всеми его страхами и пороками, безумием, ненавистью, любовью.
Авторы: Маргарет Джордж
вокруг его длинных, крепких, мускулистых ног.
На мне было тончайшее шелковое одеяние цвета александрийского неба в сумерках — одно из самых любимых. Этот дивный шелк привозили не из страны Куш, а из неведомых краев, лежавших где-то за Индией, и он был прозрачен и невесом, как дымка раннего утра. Сейчас, когда я прижималась к Цезарю, мне казалось, что это и есть слой шелковистого тумана. Однако мой возлюбленный умело развязал шнурки и высвободил меня из поблескивающего кокона.
— Змее нужно сбросить кожу, — сказал он. — Приди ко мне обновленной!
И я действительно почувствовала себя так, словно освободилась не только от кожи, но и от части своего прежнего естества. Легкий наряд упал на пол рядом с кроватью совершенно беззвучно.
— За ним должна последовать твоя туника, — потребовала я.
Туника уже спадала с плеч, обнажая грудь Цезаря. Я сняла ее.
Едва уловимый ветерок шевелил занавеси вокруг нашей постели.
— Ауры света, игривые ветры составят нам компанию, — сказала я.
— Аурам тоже надлежит удалиться, — возразил он, — ибо я не желаю показывать наши удовольствия никому.
Он пнул ногой одну из занавесей, и она тихо обвисла.
— Значит, и боги слушаются тебя, — сказала я, одолеваемая таким желанием отдаться ему, что дрожала от вожделения.
— Иногда, — отозвался Цезарь и заключил меня в объятия.
Однако он не спешил. Там, где я торопилась, он медлил, за что я ему признательна по сей день, ибо помню все в мельчайших подробностях. Ласки затягивались, и я чувствовала себя как человек, изнывающий от жажды, когда ему не дают утолить ее сразу, но выдают воду понемногу — зато такую свежую, чистую и вкусную, что она становится божественным нектаром. И после этих любовных игр он отнюдь не разочаровал меня.
— Точно так же Галлия стоила девяти долгих лет, ушедших на ее покорение, — сказал он. — На опыте я усвоил, что иногда необходимо действовать стремглав, но порой полезно потянуть время.
Я находилась в таком состоянии, что говорить почти не могла, лишь сделала глубокий вздох и пролепетала:
— Удовольствия желательно растягивать, а вот боль пусть проходит побыстрее. Правда, память переиначивает наши чувства на свой лад. Когда мы оглядываемся, все радости предстают скоротечными, боль же кажется слишком долгой.
Я не увидела, но ощутила в темноте пристальный, устремленный на меня взгляд Цезаря.
— Клянусь тебе, — молвил он, — дней, проведенных с тобой, я не забуду никогда. Может быть, память и обратит их в прекрасные мгновения, но они не сотрутся из нее вовеки.
Мне показалось, что над нами нависла холодная мрачная тень.
— Какие печальные слова! — воскликнула я. — Вечно со мной так: не желая того, навела тебя на грустные размышления. — Я нервно соскочила с кровати и нащупала лампу, чтобы зажечь ее. — Нужно сейчас же выпить вина с пряностями, оно отгонит дурные мысли.
Я зажгла лампу и в ее слабом свете бросила взгляд на Цезаря — он распростерся на постели, обернувшись в простыню. Столбики балдахина с раздвинутыми занавесями как бы заключали его в рамку.
При смутном освещении он казался бронзовой статуей, а суровое выражение его лица на миг заставило меня и вправду подумать: уж не превратился ли он в изваяние? Потом он рассмеялся и протянул руку за вином, которое я налила в драгоценную чашу из оникса.
Царская ладья двигалась по Нилу. Из павильона на верхней палубе мы наблюдали за тем, как проплывали мимо окрестности — разлапистые пальмы, глинобитные дома с плоскими крышами, скрипевшие водяные колеса и сочная зелень полей. Жители прибрежных деревень издалека замечали наши наполненные ветром паруса, выбегали к реке и с любопытством провожали нас взглядами.
— Самая богатая страна на свете, — сказал Цезарь, прикрывая ладонью глаза от солнца. — Где еще можно видеть такие бесконечные зеленые поля, рождающие зерно для множества земель?
Я не могла понять, что звучит в его голосе, восхищение или зависть, и снова почувствовала укол страха.
— Рядом с этим великолепием Италия с ее низкими холмами да чахлыми сосенками кажется бедной, а про скудную каменистую Грецию и говорить нечего. Недаром греки расселились по всему миру.
— Увы, — вздохнула я, — наша земля плодородна лишь рядом с Нилом, большая же часть Египта представляет собой пустыню. Ты ее еще увидишь. Наша страна — узкая полоска зелени рядом с морем жарких песков.
— Возможно, и узкая, — возразил Цезарь, — но длинная. Шестьсот миль садов и полей.
— Завтра мы будем у пирамид, — сказала я. — И я покажу тебе Сфинкса.
— Ты уже показала мне Сфинкса, — сказал он. — Ты и есть Сфинкс.
— Сфинкс — это воплощенная тайна, — не согласилась
