Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
бросать якорь и разгружаться далеко от берега.
Меня это не волновало — лишь бы добраться до места. А на берег я попаду на лодке или, если не будет другого выхода, вплавь.
Правда, при этой мысли я поежилась, плотнее закуталась в плащ и сказала себе: для того чтобы сигануть в ледяную воду, мне следует основательно укрепить здоровье за предстоящие семь дней. Если, конечно, я не рассчитываю на чудо.
Как только мы вышли из относительно спокойной гавани Александрии в открытое море, увенчанные пенистыми гребнями волны стали вздыматься выше.
Итак, путешествие по хмурому, бурному морю. Мою судьбу всегда определяла вода: сначала я плыла из Ашкелона в Александрию на первую встречу с Цезарем, потом — из Александрии в Тарс, в наряде Венеры, на встречу с Антонием, затем — из Александрии в Антиохию, снова на встречу с Антонием, уже на моих условиях. А теперь — в Сирию, где меня ждал новый Антоний: он поставил на карту свою репутацию и свое будущее, отправился в великий поход и потерпел сокрушительное поражение.
Странно, но с каждым днем, проведенным в этом холодном тумане, силы возвращались ко мне, словно их вливали в меня, пока я спала. Каждое утро я просыпалась и чувствовала себя лучше: ноги уже не так дрожали, мускулы окрепли. Олимпий приписывал это бульону, который он заставлял меня пить пять раз в день, и своим травам. Но под конец, хмыкнув, он признал: на меня, похоже, благотворно действует приближение к Антонию. Правда заключалась в том, что раз Антоний сейчас ослабел, я обязана стать сильнее, чтобы поддержать нас, как единое целое. Я знала это и лишь улыбнулась Олимпию, ничего не сказав.
Гавань — маленькая, низкая и безлюдная — показалась за серо-голубыми волнами. Позади нее прилепились дома деревушки, такой же маленькой, низкой и безлюдной. Все тускло, серо, ничто не оживляет пейзаж. Мы подплывали при сильной бортовой качке, и высокие волны грозили вышвырнуть нас на берег. Но капитан с помощью хитрых маневров сумел обмануть злобствующий ветер.
— Он достоин флота Секста, — заметил Олимпий.
Секст. На миг я задумалась: где он, объединил ли Антоний с ним свои силы? Но все прочие мысли исчезли, стоило мне увидеть на берегу одинокую фигуру, закутанную в плащ.
Он смотрел в море, стоя неподвижно, как статуя или вросшее корнями в землю дерево. Но когда корабль вошел в гавань, он сорвался с места и понесся нам навстречу.
Я бросилась к борту, возбужденно размахивая руками. Он тоже махал мне, и распахивавшиеся полы широкого плаща делали его похожим на бьющую крылами гигантскую птицу.
— Антоний! — воскликнула я. — Благороднейший император!
Увидев меня, он развернулся и устремился туда, где должен был причалить корабль. Плащ опал, а когда Антоний откинул капюшон и посмотрел на меня, я увидела, что он похудел и на его лице добавилось морщин.
Как только спустили трап, я сбежала на берег и кинулась в его объятия. Он обнял меня, прижал к своему грубому плащу и осыпал поцелуями, повторяя:
— Ты приехала, ты приехала…
Я была так близко, что могла лишь ощущать и слышать его, но не видеть.
Как же давно я не прикасалась к нему — целых восемь месяцев! Я вонзила пальцы в его плечо и почувствовала, что плоть между кожей и костями истончилась. А потом вспомнила увиденных во сне исхудавших, как скелеты, людей и поняла, что это коснулось и Антония.
Некоторое время мы стояли, обнявшись и прижавшись друг к другу, но внезапно он встрепенулся и отступил:
— Дитя? Как роды?
Ну конечно: он оставил меня беременной, но еще не успевшей располнеть. А сейчас я уже похудела.
— Родила в ноябре, — ответила я. — У тебя сын. Сын. Здоровый и крепкий.
— Ноябрь, — сказал он, покачав головой. — В ноябре мы с боями выходили из Парфии. Но все уже близилось к концу.
— Не думай об этом сейчас, — сказала я. — Ты расскажешь мне в подробностях позднее.
— Я каждый день смотрел на горизонт, ждал твой корабль, — сказал Антоний. — Не представляешь, как отчаянно я вглядывался.
Его голос звучал напряженно, и выглядел он действительно скверно.
Мы сидели в убогой темной клетушке деревянной халупы, что служила ему резиденцией, при свете чадящей тростниковой лампы, отбрасывавшей на стены длинные тени. Антоний горбился, его большие руки свисали поверх коленей. Когда он снял плащ и остался в одной тунике, его худоба бросилась мне в глаза. Из-за нее кисти рук и голова казались непропорционально большими.
Мы поели и остались одни в холодной комнате. Пока его приближенные находились рядом, он старался поддерживать разговор и даже шутил, но едва они вышли, от деланной веселости не осталось и следа.
— Нужно поддерживать настроение тех, кто тебя окружает, —
