Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
пояснил Антоний. — Если узнают, что сам командующий впал в отчаяние… — Он оборвал фразу, не закончив, а вместо того сказал: — А я не впал в отчаяние, просто… устал.
Да. Устал. Устали мы оба. Если бы можно было отдохнуть!
Я потянулась и коснулась его щеки, новых морщин под скулами, а потом легко прикоснулась к шее, которая всегда была такой крепкой и мускулистой. Я провела пальцем по линии над ключицей и тут вспомнила, что именно по этой линии отрубают голову. Меня пробрало холодным страхом, рука непроизвольно дрогнула и остановилась.
— Что-то не так? — спросил он.
— Ничего, — пролепетала я. Нельзя было говорить, о чем я подумала: ведь он не велел Эросу рассказывать мне об этом. — Просто мне всегда нравилась твоя шея.
Я наклонилась и поцеловала его в шейную выемку.
Я увидела, что он закрыл глаза, и услышала его вздох, когда я целовала его. Мой Антоний не просто устал, он был смертельно измотан. Пока он не заикнулся ни о том, что значит для него это поражение, ни о том, что собирается предпринять. Похоже, неожиданный поворот фортуны оставил его в замешательстве, почти парализовал.
Он опустил голову, прислонив ее к моему плечу. Мне было неудобно, а когда я слегка поерзала, устраиваясь получше, Антоний невольно сдвинул с плеча мое платье. Обнажилась грудь, которую покалывало от распиравшего ее молока. Тепло и касание кожи о кожу вызвало непроизвольное его выделение: я кормила дитя грудью почти до самого отплытия. Смутившись, я отстранилась и попыталась прикрыть грудь, но было слишком поздно. Молоко просочилось, несколько капель попали на щеку Антония. Его это, кажется, позабавило: он с любопытством поймал пальцем капельку и попробовал на вкус.
— Я не смогла привезти ребенка, — проговорила я, — мне пришлось собираться в спешке. Мы отплыли, как только ты послал за мной.
Я чувствовала неловкость, но ее как рукой сняли его слова:
— Жаль, что ты не привезла малыша. Я так и не увидел тебя с близнецами, когда они были младенцами, и теперь я не увижу и этого.
— Он еще довольно долго не выйдет из грудного возраста, — заверила я его.
Но вопрос «Когда ты предлагаешь вернуться в Александрию? Какие у тебя планы?» так и не прозвучал.
Антоний вздохнул, поднялся, покачал головой, будто стряхивая сон, и привычным жестом пропустил волосы сквозь пальцы, только на этот раз левой руки; правая распухла, и на ней был виден глубокий незаживающий порез.
— Завтра я покажу тебе войска, — сказал он. — Бедняги! Так ты, говоришь, привезла им одежду?
— Да, — ответила я. — Столько плащей, сапог, туник и мантий, сколько смогла собрать. И ткани, чтобы изготовить еще на месте.
— А… золото? — Он старался не выказать особой заинтересованности.
— Триста талантов, — сказала я.
— Триста! Но этого далеко не достаточно!
— А сколько я могла взять с собой? Будь благоразумен! Это не все, потом получишь больше. Но при такой погоде, в этих морях — мне пришлось поделить его, чтобы не рисковать всем. Еще два корабля везут зерно. Они прибудут в ближайшие четыре-пять дней.
— Триста талантов!
Я разозлилась на него. Он потребовал, чтобы я приехала немедленно, доверил и меня, и золото зимним морям. Неужели он позабыл, что я совсем недавно оправилась после родов? Тем не менее я здесь.
— Ты слишком многого хочешь, — сказала я. — Это чудо, что мне удалось добраться сюда благополучно.
Антоний покачал головой.
— Да, да, прости меня.
Он тер руку. Она болела? Да, ведь и в послании указывалось, что из-за раны ему трудно писать.
— Что с твоей рукой?
Я взяла ее, прежде чем он успел отдернуть, и рассмотрела диагональный порез с припухшими красными краями. Кожа рядом с ним была на ощупь горячей, и дело, судя по всему, шло к нагноению.
— Пустяки, — небрежно ответил Антоний.
Но от меня не укрылось, что, когда я коснулась воспаленного места, уголок его рта дернулся.
— Мой врач должен немедленно обработать твою рану, — заявила я.
— Когда ты увидишь, в каком состоянии большинство моих людей, сразу поймешь, что это ничтожная царапина.
Потом, когда мы остались одни в темноте, я стала ласкать его, стараясь утешить и успокоить. Несмотря на состояние Антония, сердце мое радовалось встрече, но у него на душе было так тяжко, что он лишь вздохнул и сказал:
— Прости меня. Боюсь, души моих павших солдат находятся здесь, со мной, и мне стыдно забыть о них.
Казалось, поражение на равнинах Парфии уничтожило не только его армию, но и его страсть ко мне. Во всяком случае, в ту ночь мы спали, целомудренно обнявшись, как двое детей.
Занялся холодный, ясный рассвет. Антоний со стоном сел, потряс головой, словно
