Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
и царице Клеопатре! — возгласил главный дворцовый служитель.
Мы с Антонием стояли у входа в огромный зал, украшенный гирляндами вечнозеленых растений и искусственными цветами из раскрашенных сухих камышей. Горело множество факелов и свечей, как в храме. Помещение заполняли римские военачальники, старшие командиры и военные трибуны, сирийская знать и богатые купцы. Мы держались за руки и улыбались, позабыв о недавнем жарком споре насчет того, какие титулы нам использовать.
По правде говоря, это был весьма деликатный вопрос. Антоний одновременно и превосходил царей, и уступал им: как автократор — абсолютный властитель, — он возводил на престолы царей и низлагал их. Но по римскому закону римлянин не мог пользоваться царским титулом, предполагавшим наследственную власть. Что касается титула триумвира, то срок триумвирата истекал через два года, и вспоминать об этом лишний раз явно не стоило. В Риме личность Октавиана недавно провозгласили священной, и он сам называл себя триумвиром все реже. В этой ситуации титул «император», означавший нечто вроде «высшего военачальника» или «главнокомандующего», был хорош своей нейтральностью, и теперь Антоний настаивал на нем.
Наши дни рождения приходились на близкие дни, так что мы могли отмечать их вместе. В начале нового года Антонию исполнялось сорок восемь лет, а мне — тридцать пять. С тяжелым сердцем я начала осознавать, что мой моложавый, полный жизни супруг незаметно приблизился к возрасту Цезаря, каким он был в тот момент, когда мы познакомились. Куда только утекли все эти годы? Как ни банально звучит, они будто пролетели. Перед моим мысленным взором промелькнули образы Антония: вот он кавалерист лет тридцати, вот лоснящийся от масла и пританцовывающий жрец Луперкалий — между тридцатью и сорока, а вот пожалуйста — ему уже под пятьдесят.
«Замедли бег, бог времени! — взмолилась я. — Останови свою колесницу, дай нам передохнуть и оглядеться, даруй одно спокойное мгновение…»
Но я понимала, что жестокий бог никогда не откликнется на эту мольбу. К тем, кто пребывает в его тисках, он еще более беспощаден, чем Титий.
Я повернулась, чтобы полюбоваться на гордый профиль Антония, все еще красивый, все еще властный, все еще говоривший судьбе: «Я сражусь с тобой».
Я высоко подняла руку, намереваясь спуститься.
Странно, но сожалений о собственных пролетевших годах у меня не было — видимо, потому что я не могла видеть их со стороны. Нам всегда кажется, что мы задержали полет времени, что впереди у нас еще много непройденных троп и мы непременно пройдем их до конца…
Грянули приветственные кличи. Мы давно не отмечали наши дни рождения с таким размахом, но сегодняшний праздник отвечал нашему настроению в этот зимний вечер.
Канидий Красс, чье лицо было еще более обветрено, чем обычно, поклонился в пояс. Выпрямившись, он похлопал Антония по запястью.
— Снова в поход, император! — воскликнул он.
— Сам Юпитер дарует нам победу! — возгласил Планк, подняв руку в салюте.
Царь Полемон Понтийский — человек с учтивыми манерами и вкрадчивым голосом — добавил к поздравлениям следующую речь.
— Аристотель в своей «Риторике» пишет, что тело находится в наилучшем виде между тридцатью и тридцатью пятью годами, а ум переживает расцвет примерно в возрасте сорока девяти лет. Это значит, что вы оба, каждый по-своему, достигли наилучшего возраста и находитесь в завидном положении.
— Думаю, это значит, что вместе мы составляем идеальное целое, — отозвался Антоний. — Мой ум и ее тело сосуществуют в полном согласии.
Деллий подошел и воззрился на нас, высоко подняв брови, словно ему предстало некое волшебное видение. На меня его льстивые манеры не производили никакого впечатления.
— Ты далеко не самый старый военачальник, отправляющийся в поход, — заявил он Антонию, будто речь шла об этом.
— Я так и не думал, — сказал Антоний. — Отступление из Парфии, при тех нечеловеческих условиях, показало, что я еще достаточно молод.
— Да, верно, — энергично, но не слишком убежденно закивал Деллий.
— Но ты моложе меня, и до конца зимы я непременно отправлю тебя в Армению, чтобы ты мог испытать себя в снегах.
Деллий встревожился.
— Я хочу, чтобы ты обратился к Артавазду с предложением… союза. Брачного договора между нашими детьми. Он, конечно, откажется, и тогда у нас появится предлог, чтобы напасть на него. Я узнал из надежных источников, что он вел переговоры с Октавианом. Ни тот ни другой не желает мне добра. Они друг друга стоят.
Я была поражена столь нелицеприятной публичной оценкой Октавиана, поставленного на одну доску с изменником Артаваздом.
— Да, император, —
