Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
как он сейчас. Жизнь избавила меня от подобного испытания.
Когда он снова тяжело опустился в кресло, я встала позади, склонила к нему голову и обняла его за плечи, как статуи Гора, оберегающие фараона. Теперь сильной была я. Помоги мне поддержать его, милостивая Исида!
— Если ты втягивался в это шаг за шагом, значит, такова твоя судьба, — заговорила я. — Противиться судьбе не в силах никто. Отвергать судьбу бесполезно, иначе ее бремя становится только тяжелее. А судьба каждого человека скроена по нему, как рубашка. Нет второго Александра, нет второго Моисея, нет второго Антония. Ты — первый и единственный, который ходит по земле. Ты просто обязан быть лучшим Антонием из всех возможных.
Я почувствовала, как его голова медленно движется из стороны в сторону.
— Бессмысленно говорить, что ты хочешь быть кем-то другим, нельзя желать чужого удела. Твоя доля предопределена. Ты самый выдающийся из ныне живущих полководцев — значит, богатая восточная часть римских владений должна принадлежать тебе. Для этого ты должен стать частью ее. Ты на редкость внимателен к нуждам своих подданных…
— Подданных! У меня нет подданных! Я не царь! — воскликнул он.
— Хорошо, тогда к твоим… клиентам, подчиненным, жителям твоих провинций.
Я вздохнула. Какая разница, как их называть?
— Ты понимаешь их и в этом смысле отчасти принадлежишь к ним. Правда в том, что хотя западная часть владений Рима связана с восточной, они не подогнаны плотно, и по этому слабому месту рано ли поздно пройдет трещина. Римлянин с сугубо западным мышлением не сможет удержать державу от распада. Для этого нужен такой человек, как ты, — воспитанный в Риме, но понимающий Восток.
Он сидел неподвижно, словно статуя фараона. Слышал ли он мои слова — мои рвавшиеся прямо из сердца слова? Был ли от них толк?
— Именно ты призван сохранить Рим, — сказала я. — И не только потому, что частично проникся духом Востока. Как будто что-то может стереть славную историю твоей фамилии или те долгие годы, что ты провел на службе Риму. Нет, это все сохранится, но к старому должно добавиться новое: новое понимание, новое видение мира. Именно это делает тебя властителем, какого заслуживает Рим.
— Я не властитель.
— Я хотела сказать — вождь. Тот, кто откроет новые горизонты. Мир гораздо обширнее и богаче, чем кругозор римского патриота, который ест простую кашу, носит грубые сандалии и проходит мимо храмов и алтарей чужеземных богов, не повернув головы.
Антоний, видимо, вообразил себе этого закоренелого ретрограда и слегка усмехнулся, что поощрило меня продолжать свою речь.
— Тебе знакомы люди такого типа. Они носят грубую домотканую одежду, говорят только на латыни, а греческую поэзию, сливовый соус и звук систра воспринимают как угрозу. Представь, какая судьба ждет все ваши… провинции, если во главе Рима встанет подобный человек?
— Да, им не позавидуешь, — признал Антоний.
— Если твоя судьба здесь — прими ее! Радуйся ей! Возблагодари богов за то, что они сделали тебя господином людей, которых ты хорошо понимаешь и высоко ценишь. Ты не перестанешь быть римлянином, если ты будешь гражданином мира. Не важно, что скажет Октавиан! Ты обретешь величие.
Слушает ли он меня?
— И говорю тебе еще раз: для многих ты станешь избавителем, потому что под властью Октавиана им придется тяжко. О, какие их ждут страдания!
В воздухе повисло долгое молчание. Наконец Антоний его нарушил:
— Ты хорошо понимаешь Восток, но я не думаю, что ты понимаешь Рим. Ты низводишь его до уровня тех же обидных римских карикатур, где изображаются восточные жители. Римлянин для тебя — грубый, дурно одетый варвар, поедающий пустую кашу. Это столь же вздорный стереотип, как коварный, изнеженный и развращенный египтянин.
— Вот видишь! Ты только что подтвердил мою точку зрения! У тебя есть мудрость и способность видеть обе стороны! Именно тебе и только тебе суждено править… возглавить весь римский мир.
— Я вижу достоинства обоих миров, — признал он.
— Как видел их Цезарь. Он, как и ты, понимал, что все граждане Рима должны быть равны, каждая сторона должна уважать другую. Не беги от ответственности!
— А как в Риме воспримут тот факт, что рядом со мной всегда находишься ты? — печально спросил он. — Они смотрят на вещи не так широко, как твои идеализированные граждане мира.
— Их учат ненавидеть меня, — сказала я. — Но когда они увидят Клеопатру собственными глазами, то быстро поймут, что им нечего опасаться… Но это дело далекого будущего, и сейчас главное другое. Устранить Октавиана! — Я повторила эти слова медленно, прямо в его ухо: — Ты… должен… устранить… Октавиана.
— Под каким предлогом?
