Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
Я пристально смотрела на письмо. Итак, началось. Октавиан долго раскачивался, но он принял решение и теперь будет действовать быстро и целеустремленно. Маска уважения к Антонию и к соглашению о триумвирате сброшена за ненадобностью: накопив силы, он перестал в ней нуждаться.
Как хорошо, что я успела построить сто новых кораблей!
Голубое, голубое, голубое — сверкающее, отливающее сочным цветом сапфиров, — таким было море вокруг Эфеса. По его волнам шел мой флот. В водах, дробясь, отражались высокие мачты, отражения позолоты на корме и бронзы таранов добавляли блеска поверхности моря. Подобно армии, в составе которой есть и простые пехотинцы, и военачальники высших рангов, мой флот включал в себя самые разные суда: от гигантского флагмана «Антония» (а как же иначе его назвать?) до либурнийских галер, весельные порты которых едва поднимались над водой. Мы ничего не упустили: в состав моего флота входили корабли всех существовавших типов и размеров. Я не могла полагаться на волю случая: мы должны взять верх при любых обстоятельствах. Море и корабли — снова они приобретали в моей жизни особое значение. Снова, как бывало раньше, на корабле плыла не только я сама, но и мое будущее, моя судьба.
У меня было две сотни судов, а Антоний набрал отовсюду еще больше. То были остатки старого флота Секста, семьдесят кораблей, возвращенных Октавианом, корабли с Родоса и Крита и римские эскадры, базировавшиеся у Кипра.
— Этот флот — самый большой из всех, когда-либо выходивших в море! — воскликнул Антоний в изумлении, прикрыл глаза ладонью и оглядел со стены стоявшие на рейде бесчисленные суда.
— А не использовать ли его нам, чтобы напасть на Рим внезапно, пока Октавиан в отлучке?
Мне такая возможность казалась идеальной. Рим оставался без защиты, его предполагаемый владыка находился далеко, в Иллирии, а народ все еще не определился со своими предпочтениями. Сторонников у Антония хватало, и высадись он в Италии во главе большой армии…
— Нет, — решительно ответил Антоний. — Судоходный сезон закончился.
— Но корабли плавают даже зимой. Плавают и достигают своих целей. Ради столь великой награды можно и рискнуть, не так ли? Дело того стоит.
Казалось, Рим — как сочное красное яблоко, тяжело свисавшее с ветки, — лишь дожидался смелой руки, которая сорвет его.
— А как я оправдаю вторжение? — спросил Антоний. — Война пока не объявлена.
— А кому решать, когда объявлять войну? Тебе или Октавиану?
— Мои войска еще не собрались, — сказал он. — Канидий с шестнадцатью легионами пока не прибыл, еще семь я ожидаю из Македонии. Подвластные цари направляются сюда, но когда еще доберутся. Сейчас у меня под рукой слишком мало сил.
— А ты не можешь отправить послание к Канидию, чтобы он поторопился? Или выслать лучшие легионы вперед.
— Торопливость тут едва ли уместна. Корабли тоже прибыли далеко не все.
— Ты должен сделать своими союзниками быстроту и внезапность. Тогда удар малыми силами будет победоносным.
Я нутром чуяла, что успех рядом, что судьба преподносит нам подарок. От нас только и требуется, что взять его.
Но Антоний покачал головой.
— Я не могу вторгнуться в Италию с иностранными судами и солдатами. Вся страна объединится против нас.
— На самом деле ты хочешь сказать, что не можешь вторгнуться в Италию, имея в союзниках меня.
— Да. Именно это я и хотел сказать. Этого не потерпят — нет, никогда. Если только ты не согласишься остаться позади…
— Это невозможно. Мне нужно появиться там с самого начала, иначе во мне всегда будут видеть узурпатора.
Я не могла произнести главного: если меня там не будет, Октавиану не составит труда уговорить Антония, пусть он хоть сто раз победит, принять такое соглашение, что для меня в нем не останется места. Это уже случалось. Я ненавидела себя за недоверие к мужу, но, увы, ему, в отличие от меня, свойственна излишняя доверчивость, а Октавиан умел убеждать, как никто другой.
— В тебе в любом случае будут видеть захватчицу, — печально промолвил он.
— Потом люди, возможно, сочтут меня более приемлемой, — сказала я. — Мне ведь довелось пожить в Риме довольно долго, и не припоминаю, чтобы это вызывало особое отторжение. Пальцем на меня не показывали, никто и не заикался о том, что я иностранка. Они знали, что я более цивилизована и культурна, чем они. Даже Гораций и Вергилий не стеснялись заходить ко мне с визитами. И они снова поведут себя так же, вот увидишь. Для этого требуется одно — победа.
— Мы победим, — упорствовал он, — но я должен подождать, пока Октавиан первый пойдет против меня.
