Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
резные изображения героев, нимф и животных.
Внутри храма царила глубокая прохлада и тишина. В середине находился открытый сверху внутренний двор, а далее, в темных альковах здания, начиналось царство богини, окруженной мерцающими светильниками и цветами.
Она не была гигантской, как я могла предположить, судя по масштабам храма, но все же выше обычного человеческого роста. Ваятель не стремился, как это принято в эллинской традиции, передать пластику телесного движения: эта статуя скорее напоминала застывшие в торжественной неподвижности скульптурные изображения богов Египта. И тело ее не было телом обычной женщины: прямое, не гибкое, подобное мумии, с дюжиной набухших грудей. Ниже бедер тело прикрывало одеяние, покрытое изображениями львов и грифонов. Ее лицо, бесстрастное и властное, смотрело прямо перед собой, и ничто в ней не намекало на любовь или нежность — удивительно для богини-матери. Голову покрывал храмовый убор, похожий на свернутое полотенце. Она выглядела таинственной и древней, она внушала беспокойство.
Неожиданно я прочувствовала то, чего так опасались в Риме, — силу Востока. Там боялись не современных армий, но древних первобытных богов и стоявших за ними людей — тайных сил, которые еще только предстояло по-настоящему укротить. Артемида с нечеловеческим телом, ее жрецы-кастраты, ее корни, терявшиеся в глубине веков, ее плодородное, но мрачное и требовательное могущество — все это внушало страх.
— Мне она не нравится, — прошептала я Антонию.
Вид ее наводил на мысли о тайных ритуалах, о пролитии крови, о дочерях, подвергшихся насилию, об оскопленных сыновьях — и все это ради того, чтобы удовлетворить ее. Она была ненасытна, как земля, ибо земля никогда не насытится нашими телами. Даже когда она питает и поддерживает нас, ей ведомо, что в итоге она все поглотит. Эта богиня — суровая пожирательница тел и душ.
— Смотри, чтобы она тебя не услышала, — пошутил Антоний.
Незрячие глаза богини, казалось, были устремлены в нашем направлении.
Мы повернулись и ушли, а она осталась на своем пьедестале, в напряженном внимании.
Снаружи, на платформе храма, я остановилась, чтобы внимательно рассмотреть фигуры, высеченные у основания колонн. Меж колонн шелестел легкий ветерок, ровная зеркальная гладь моря отражала послеполуденное солнце.
Антоний нетерпеливо переминался с ноги на ногу, скрестив руки и барабаня пальцами. Когда рядом человек, которому не терпится уйти, трудно погрузиться в созерцание произведений искусства. Со вздохом я отвернулась от колонн, решив прийти сюда в другой день, в одиночестве. Но досадная неудача не прошла даром, и когда Антоний заговорил со мной, я вступила в спор.
— Всего этого, — сказал он, обводя жестом парящие колонны, белые как молоко, — они не понимают.
О ком он говорит? И зачем говорит, вместо того чтобы предоставить мне возможность полюбоваться резьбой?
— Кто? Не понимает чего? — спросила я, надеясь на короткий ответ.
Но он начал распространяться о своих разногласиях с сенатом и о том, как побудить сенаторов понять — и одобрить — его действия на Востоке.
— Здесь все по-другому, — продолжал он. — Эти древние царства не хотят становиться современными, покончив со своими царями. Если Рим не желает иметь царя, это еще не означает, что другие должны следовать их примеру.
Ну, и что с того?
— Да, верно, — согласилась я.
— Римляне не признают территориальных даров, которые я сделал в Александрии, — пояснил он.
Так вот, значит, в чем дело! Но я не успела ничего ответить, как он продолжил.
— Но их нужно заставить понять, а потом признать и одобрить. Я объявлю это в письме, которое новые консулы прочтут сенату при вступлении в должность. Хвала богам, что эти два консула мои сторонники — флотоводцы Соссий и Агенобарб. Я обращусь к сенату через них! Они встанут на мою сторону, поддержат меня против Октавиана!
Почему он так упрям и слеп? Я любовно посмотрела на резьбу, безуспешно пытаясь сосредоточиться на древней красоте.
— Будь проклят сенат! — вырвалось у меня слишком громко.
Головы находившихся на платформе людей стали поворачиваться, некоторые заинтересованно прислушивались, ожидая, что за этим последует. Антоний вскинулся.
— Я… — Он подыскивал слова. — Сенат…
— Сенат утратил какой-либо моральный авторитет, когда его члены позволили заговорщикам у них на глазах убить Цезаря, — перебила его я. — Но теперь даже те сенаторы в большинстве своем ушли, а их места заняли мелкие эгоистичные людишки, способные лишь заискивать перед сильными, ища себе выгоды. Забудь о них! Даже если они поддержат тебя, это ничего не значит!
