Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
Какая мерзость! Я была так возмущена, что с трудом заставила себя читать дальше.
С чего бы нам его страшиться? Из-за количества толпящихся вокруг него людей? Но доблесть армии не в числе! Из-за того, что под его знаменами собрались представители разных народов? Да, и большинство из них годятся разве что в носильщики, ибо привыкли к тяжести ярма, а не оружия. Из-за его флота? Но его моряки умеют лишь грести и не имеют никакого опыта морской войны. Я, со своей стороны, испытываю стыд из-за необходимости вступить в соперничество с подобными созданиями: победа над ними не способна принести славы. Тогда как поражение, понесенное от них, покрыло бы нас неслыханным несмываемым позором. Против кого нам в действительности предстоит сражаться? Я вам отвечу! Кто они, военачальники Антония? Это Мардиан, евнух, это Ирас, что причесывает Клеопатру, и Хармиона, ведающая гардеробом царицы. Вот они — ваши истинные противники! Вот как низко пал некогда благородный Антоний!
Можно подумать, будто Мардиан — худший полководец, чем ты! Ты, вечно больной и хилый, беспомощный, как перевернутая на спину черепаха, шагу не способный ступить без своего Агриппы, — куда тебе равняться с Мардианом?
Однако многие из тех, к кому Октавиан обращает свои речи, не знают правды. Подрастало поколение, не помнившее битвы при Филиппах, а многие из свидетелей трагических мартовских ид, когда был убит Цезарь, уже ушли из жизни. Не следует рассчитывать на то, что правда позаботится о себе сама, что она не будет намеренно искажена или предана забвению. Нет, в конечном счете все переменчиво, а дела прошлого воспринимаются с позиций сегодняшнего дня. Со временем лживые выпады Октавиана станут историей, и пыль веков придаст им видимость правдивости. Если, конечно, они уцелеют. Что говорить о лжи, если сохранение истины во многом зависит от случайности: останется клочок, зернышко — и вот потомки по обрывкам пытаются составить общую картину.
Антоний вернулся один, без Коса, и забрал у меня речь. Он свернул ее и беспечно обронил:
— А ведь я по наивности считал мастером клеветы Цицерона.
— Цицерон заложил фундамент, на котором Октавиан возводит здание своей клеветы, — ответила я. — Много лет назад покойный оратор чернил тебя за то, что ты пьешь и водишься с недостойной компанией, даже упрекал в трусости, потому что ты не был с Цезарем в Испании. Вспомни его клятву: «Я наложу на него истинное клеймо бесчестья и навсегда сотру его имя из людской памяти!» Она исполняется. Он засеял то поле, с которого Октавиан ныне собирает урожай.
— Да, Цицерон… — уныло повторил Антоний. — Похоже, Октавиан делает все, чтобы обезопасить свою спину, и не без успеха. Еще несколько подобных выступлений, и у нас не останется сторонников в Риме. Точнее, не останется никого, кто решился бы открыто признать себя нашим сторонником. Они затаятся и будут ждать исхода, не поднимая головы.
— Значит, мы должны обеспечить нужный исход, — заявила я.
Все к тому и шло.
В дополнение к таким речам агенты Октавиана начали на каждом углу смущать легковерных слухами относительно «знамений». Например, говорилось, будто по всему Средиземноморью в статуи Антония ударяют молнии или что они начинают волшебным образом сочиться кровью. Причем не только статуи самого Антония, но изваяния Геракла и Диониса, его богов.
Потом прошел слух, будто мальчишки в Риме во время игры в войну разделились на сторонников Антония и Октавиана и последние, разумеется, победили. Вот уж знамение!
Однако самым правдивым индикатором настроений в Риме послужил, на мой взгляд, рассказ о человеке, выучившем воронов говорить. Одна птица каркала: «П-р-ривет, импер-р-ратор Антоний!» — а другая: «Пр-ри-вет, импер-р-ратор Цезар-рь!»
Хозяин воронов не сомневался, что за одного из них он точно выручит хорошие
