Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
заставил себя тепло приветствовать их и поблагодарить за проявленную стойкость. Мне одной было понятно, какое отчаяние скрывается за его хорошими манерами. Хорошие манеры — то, что покидает нас в последнюю очередь. Они остаются, как пустой звук, когда ничего другого уже нет.
На шестой день в спешно сооруженном на берегу пиршественном павильоне Антоний устроил прощальный обед для своих друзей. Прежде всего мы поднялись на Акрополь и посетили храм Посейдона, воздав ему хвалу за наше чудесное спасение. (Так, во всяком случае, говорилось в официальной благодарственной молитве.) Стоя там и глядя на расстилавшийся внизу водный простор, я почувствовала острое желание очутиться на морском берегу далеко на юге. В Египте. Я вернусь в Египет, и он придаст мне сил. Его пески нашепчут правильное решение. Египет не подведет меня. И я не подведу его.
Здесь, на краю этой узкой полоски греческой земли, вдававшейся в море, словно палец, я вдруг почувствовала, что Европа осталась позади. Пора вернуться домой.
Мы спустились вниз по крутому склону. Пиршественный зал был устроен наспех, но угощения хватало: Посейдон послал нам щедрый улов, а в здешних горах мы разжились мясом горных коз. Антоний оставался таким же далеким от меня, и на пиру я чувствовала себя гостьей, не имея понятия, что у него на уме. После того как собравшиеся утолили голод (сам Антоний ел очень мало), он встал и обратился к присутствующим.
Он поблагодарил своих людей за верность и объявил, что освобождает их от данных ему клятв.
— Мы славно сражались, друзья! — промолвил Антоний, высоко подняв чашу, — но последовать за мной туда, куда я отправляюсь, вы не сможете.
Что он имел в виду? О нет, только не это!.. Однако у римлян такое принято в том числе и у военачальников его ранга, и даже публично.
Эта мысль, должно быть, посетила и остальных, ибо раздались протестующие голоса.
— Нет, славный император! Нет! — кричали люди.
Ужас соратников при мысли о его уходе так тронул Антония, что он едва не прослезился.
— Нет, нет, добрые друзья! — стал разубеждать он. — Я хотел сказать, что удаляюсь в Египет. Вы не будете сопровождать меня туда, в этом нет смысла. У вас есть возможность помириться с Октавианом.
Снова раздались протестующие возгласы.
Антоний поднял руки.
— Слушайте меня. Вам больше нет необходимости следовать за мной. Вы должны принять это как данность и подумать о своей собственной безопасности. Я предлагаю вам надежный эскорт до Коринфа, где вы останетесь под защитой назначенного мной Феофила, пока не договоритесь с Октавианом.
Гул голосов под навесом сделался громче.
— Не бойтесь, Цезарь ввел в моду великодушие, — добавил Антоний с обезоруживающей улыбкой. — Всю свою злобу он приберег для меня и царицы, на вашу долю ничего не останется.
В нынешнем состоянии духа Антоний, пожалуй, был готов приветствовать эту злобу, видя в ней нечто вроде заслуженной кары.
— А сейчас… — Он подал знак двоим слугам, которые вытащили на видное место тяжелый сундук и открыли крышку. — Прощальные подарки. Я опустошил трюм нашего казначейского корабля, чтобы расплатиться с вами золотом и серебром за службу и позаботиться о вашем будущем.
Он забрал деньги из казны? Не спросив меня?
Я воззрилась на него в изумлении.
Многие поначалу качали головами и отказывались, но Антоний настаивал, убеждал, и они сдались. Кто в здравом уме отвергнет золото, которое ему почти навязывают? Некоторые плакали, и я решила, что за это не жалко денег. Для Антония было важно сохранить честь в глазах соратников.
В ту ночь он наконец пришел в мою — нашу! — каюту. Он сложил с себя обязанности командующего, благородно попрощался с союзниками. Теперь он должен сбросить все, что еще оставалось, и приготовиться к лежащему впереди долгому пути.
Антоний перестал притворяться бодрым, что успешно делал в присутствии гостей, и теперь выглядел серьезным и покорившимся судьбе.
— Я изгнанник, — заявил он. — Мне негде приклонить голову, разве что бежать в страну моей жены и просить у нее убежища. — Он опустился на краешек моей кровати, заскрипевшей под его весом. — Я римлянин, выброшенный с римских берегов.
Меня это измучило, у меня не осталось слов утешения.
— Ложись в постель, — только и сказала я.
— Я больше не предводитель римлян. Но человеком Востока, как ты назвала меня, я тоже по-настоящему так и не стал. Отрезанный ломоть для Рима, везде чужой.
Он говорил это, развязывая сандалии, наклонившись так низко, что мне трудно было разбирать слова. Потом он медленно, без посторонней помощи — после поражения он перестал пользоваться услугами Эроса — снял официальное
