Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
— Бормотал всякую чушь об одинокой отшельнической жизни, которую он будет вести, пока не нагрянет Октавиан.
Сейчас я и сама нуждаюсь в убежище, чтобы залечь на время. Мне вовсе не хотелось возвращаться в свои покои, где меня будут тормошить и расспрашивать дети, Ирас, Хармиона. В каком-то смысле я понимала Антония.
— Мардиан, можно я переночую у тебя?
Хвала богам, ему ничего не требовалось объяснять.
— Сочту за честь. Приготовить тебе постель не составит труда.
Поскольку он был высшим сановником, его покои по размеру могли соперничать с моими, а по части роскоши и изысков, полагаю, даже превосходили царские палаты. Он имел тягу к прекрасному и располагал средствами, позволявшими ее удовлетворять. Таможенные чиновники прекрасно знали его вкусы, и всякий раз, когда прибывал груз сирийской мебели, инкрустированной перламутром, или индийские ларцы из каллитриса, или шелковое постельное белье из Гоа, или прочее в этом роде, они непременно откладывали образчик для Мардиана. В результате анфилада его комнат была разукрашена так, что ни на стенах, ни на полу, ни на множестве столов не оставалось пустого места. Единственное исключение составлял его рабочий кабинет: там, как в хижине отшельника, имелось лишь самое необходимое.
Хижина отшельника… то, о чем говорил Антоний.
— Я считаю, что под рукой нужно держать только то, с чем сейчас работаешь, — как-то сказал Мардиан. — Лишнее вносит неразбериху и сбивает с толку.
— Как же ты живешь в такой пышной обстановке?
Меня избыток вещей угнетал; требовалось свободное пространство, чтобы дышать и дать отдых глазам.
— Ну, я хочу, чтобы за порогом кабинета все ласкало мои чувства, — ответил он.
Мардиан повел меня дальше по коридору, через множество палат, загроможденных дорогими вещами, как торговый склад. Мы направлялись в самую последнюю, угловую комнату, выходившую на две стороны: на море и на дворцовые сады. Из окна был виден мой мавзолей и храм Исиды, которому сгущавшийся сумрак придал фиолетовый оттенок. Вид его лестницы, по которой ушел прочь Антоний, заставил меня содрогнуться. Где он сейчас?
Я напрасно всматривалась в темноту, пытаясь уловить в тенях под портиком хотя бы намек на движение.
— Здесь, моя дорогая, ты можешь оставаться, сколько тебе заблагорассудится.
В комнате среди кушеток и кресел с расшитыми покрывалами высилась огромная кровать под балдахином с полупрозрачными занавесками.
— Конечно, ты говоришь это, ничем не рискуя, ведь ты прекрасно знаешь: завтра к утру мне необходимо быть в зале приемов, — сказала я и, потянувшись, коснулась его гладкой щеки.
Он рассмеялся. Я всегда любила его смех — такой же добрый и дружественный, как сам Мардиан.
— Но если ты не хочешь, тебе не обязательно там присутствовать. Я могу заменить тебя.
Мардиан был самым ценным и редким сокровищем из всех собранных здесь драгоценностей: заботливый друг, верный слуга и мудрый советник в одном лице.
— Знаю. Однако, как ты сам понимаешь, я буду там, — промолвила я и повернулась к кровати. — Тут у тебя столько всего, что сомневаюсь, можно ли здесь заснуть?
Свитки, картины, игровые доски, инкрустированные черным деревом, музыкальные инструменты — все это словно дожидалось гостей.
— Я могу прислать певца, чтобы он убаюкал тебя колыбельной, — отозвался Мардиан. — Есть у меня один ликиец с дивным голосом…
— Нет, сейчас мне милее тишина, — заверила я и, помолчав, добавила: — Знаешь, я сегодня побывала в гробнице Александра. Помнишь?..
— Как мы были там в первый раз? А как же. Ты тогда хотела меня прогнать!
Он рассмеялся своим ласковым смехом.
— Мардиан, сегодня все было по-другому. Александр не изменился, но я и мир — все теперь другое. Никогда больше туда не вернусь!
— Ну что ж, и я не заходил туда много лет. Знаешь, как бывает — когда живешь в большом городе, практически не посещаешь его достопримечательности. Видишь их только в детстве, когда тебя туда приводят. Думаешь, что еще успеется. Я бы сказал…
— Нет, я имела в виду совсем другое. Я ощутила там тяжесть и страх.
Мне хотелось объяснить это ему — или в первую очередь самой себе.
— Сколько я тебя знаю, тебя невозможно было напугать, — весомо промолвил он. — А сейчас вдруг гробница тебя страшит?
— Нет, не гробница. Просто… Конец. Конец всего. — Я с трудом облекала мысли в подходящие слова. — Не возвращайся больше туда, прошу тебя.
Он пожал плечами.
— Вообще-то я и не собирался. — Он обвел руками комнату. — Здесь у меня подушки, набитые самым нежным лебяжьим пухом…
Я лежу на кровати, голова провалилась в мягкую подушку, ради пуха
