Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
Нила, он стал чаще бывать у меня с докладами. Судя по всему, год обещал стать таким же плодородным, как и предыдущий, а вот евреи Александрии, о чем он проинформировал меня с искренней печалью, собирались поддержать Октавиана, поскольку в союзе с ним состоял Ирод.
— Не то чтобы Октавиан был истинным другом нашего народа, подобно Цезарю, — сказал Эпафродит, — но Ирод в глазах евреев — герой, а Иудея — их родина.
Я внимательно посмотрела на своего советника: за годы службы он постарел, но не утратил своей замечательной красоты.
— Раньше ты говорил «мы», «наша», а теперь — «их», — заметила я.
Он почесал лоб.
— Видишь ли, одно дело — просто наблюдать за своими соотечественниками, а другое — действовать с ними заодно. Я не разделяю общепринятых заблуждений и распространенного образа мыслей. Я не считаю Иудею своей родиной. Глупо, когда люди, чьи предки поколениями жили в других местах, называют родной землю, которую никогда не видели. Это сентиментальное извращение мышления, и оно может быть опасным. — Он рассмеялся. — Стоит вспомнить, что многие из иудеев заказывают греческий перевод нашего Писания, потому что не умеют читать на древнееврейском — и это двести лет назад! Мы давным-давно покинули землю наших пращуров.
Он выказывал свое неодобрение с таким пылом, что я улыбнулась.
— Ну, Птолемеи тоже покинули Македонию давным-давно, но мы до сих пор именуем нашу дворцовую стражу македонской гвардией.
Он фыркнул, что должно было означать: «Тогда и вы не умнее».
— Нелегко распроститься с тщательно оберегаемой идеей родины, — указала я. — Именно поэтому, когда Антония объявили неримлянином, это стало для него таким страшным ударом. В конце концов, если он — не римлянин, тогда кто же? Но я буду разочарована, если евреи, составляющие две пятых населения города, переметнутся на сторону Октавиана.
Одно дело, когда изменяют подвластные цари — на их верность никогда нельзя полагаться; совсем другое — когда так поступают собственные граждане.
— Есть ли что-либо более горькое, чем измена? — вырвалось у меня.
— Думаю, нет, — сказала Эпафродит. — Она похищает у нас даже воспоминания, ибо из-за нее приходится смотреть на прошлое сквозь грязное пятно предательства.
— Ну, хватит об этом. — Я потянулась, стараясь отогнать уныние. — Потолкуем лучше о пошлинах. Как бы то ни было, а корабли еще причаливают. Мы не заблокированы с моря…
В такой же день — ясный и светлый, как рисунок на греческой вазе, — мне доложили о прибытии гонца. Лето стояло дивное. Каждый новый день старался превзойти предыдущий в своем великолепии, словно боги послали его, дабы утешить меня и одновременно помучить — наглядно показать, чего мне предстоит лишиться. Поэтому гонец и не мог появиться иначе, чем в райский денек, ласкающий солнечным теплом и освежающий легким ветерком.
Мардиан сообщил о нем, поморщившись.
— От Октавиана прибыл какой-то малый, называющий себя Тирсом. — Он покачал головой, демонстрируя пренебрежение. — Я подумал, вдруг ты захочешь его видеть.
Итак, ответ пришел! Я непроизвольно вцепилась в подлокотники своего кресла.
— Да, конечно. Но не здесь, а в зале для аудиенций. — Я встала. — И скажи ему, что я приму его не раньше второй половины дня.
Пусть ждет и удивляется.
Сама я отправилась переодеться в официальное платье, размышляя на ходу. Если ответ прибыл так быстро, значит ли это, что мои угрозы подействовали на Октавиана? Следует ли Антонию присутствовать при встрече? Конечно, у посланника должен быть ответ и для него, но… Не лучше ли мне поговорить с гонцом наедине? Ясно, что Октавиан не собирается принимать предложения Антония, так что незачем зря его огорчать.
— Хармиона, церемониальное платье! — потребовала я с порога, едва вернувшись в свои покои.
Пусть воочию увидят мое богатство и поймут, какие сокровища имеются у меня и могут достаться (или не достаться) Октавиану.
— Я должна выглядеть сказочно богатой, какой воображали меня римляне все эти годы!
Это был первый враг, представавший перед моим троном, и его следовало ослепить — тем более что Деллий, Планк и Титий, несомненно, лгали Октавиану обо мне. Сегодняшний посланник должен вернуться к своему господину с вытаращенными от изумления глазами.
Аккуратно сложенные стопки поблескивающих, переливающихся материй походили на искусственные цветочные поля, предлагающие на выбор все оттенки и текстуры. Золото? Слишком нарочито. Серебро? Не очень подходит для этого времени дня. Красное? Излишне ярко. Синее? Тускло. Белое?
Я попробовала пальцами легкий шелк любимого белого платья, так дивно вьющийся вокруг моих ног, словно
