Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
и жизнь стремительно вытекала вместе с кровью.
— Как это могло случиться? — спросила я, прикрыв страшную рану ладонью. — Какой силы должен быть удар, чтобы поразить тебя сквозь панцирь!
— Я… я сам, — простонал он. — Не враг — сам Антоний. Победить Антония может только Антоний.
— Мой отважный император, — сказала я так, что он один меня услышал, и наклонилась поцеловать его. Его губы уже холодели.
— Эрос, — прошептал он из последних сил. — Эрос…
— Что Эрос? — Я только сейчас поняла, что его слуги нет.
— Он подвел меня. — Антоний попытался издать смешок, но это оказалось слишком болезненным. — Он не выполнил приказ. Представляешь… я приказал ему убить меня, а когда отвернулся, он убил себя.
Какой ужас! И предоставил Антония самому себе.
— О мой дорогой, — шептала я, баюкая его голову.
Наш уход получился не достойным и благородным, как задумывалось, но кровавым, болезненным и безвкусным.
— Вина! — слабо попросил Антоний.
Подали чашу, и с нашей помощью ему удалось приподняться, чтобы выпить.
— Октавиан идет, — произнес он, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Из его приближенных нельзя доверять никому, кроме командира по имени Прокулей. Имей дело с ним.
— Дело? Какие у меня могут быть с ним дела? Я не намерена задерживаться в этом мире!
Выходит, он полагал, что я смогу это пережить? Какой трогательный оптимизм. Антоний сохранил его до самого конца.
Он схватил меня за руку, в то время как другой свободной рукой я, вне себя от горя, била и царапала собственные лицо и грудь. Антоний попытался помешать мне, но у него не было на это сил.
— Пожалуйста, — прошептал он, — не жалей меня из-за этого несчастливого поворота фортуны. Вспомни лучше, сколько лет я был ее любимцем, самым могущественным и блистательным человеком в мире. И даже мое нынешнее падение не стало постыдным.
— Да, — выговорила я сквозь слезы, которые туманили мой взор и мешали видеть его, еще живого и шевелившего губами. — Да, ты умираешь с честью. Боги послали тебе свой последний дар.
Я чувствовала, как пожатие его руки медленно, неохотно, но неуклонно ослабевает. Он закрыл глаза. Казалось, все его оставшиеся силы ушли на поддержание хриплого прерывистого дыхания, но с каждым натужным вздохом из раны на груди вытекало еще больше крови. Затем по телу пробежала дрожь, и он перестал дышать.
— Нет! — вскричала я.
Я страстно желала, чтобы его грудь всколыхнулась снова, хотя бы раз. Но этого не произошло. Рука его упала и бессильно повисла, причем пальцы (это врезалось мне в память) были наполовину согнуты — в точности так, как во время сна…
Его веки опустились. Его ресницы — длинные прекрасные ресницы, из-за которых я так часто поддразнивала его, — теперь оттягивали веки вниз, скрывая и занавешивая непристойную пустоту смерти.
Антоний умер. Мир перевернулся!
— Госпожа! Госпожа!
Я почувствовала, как кто-то оттаскивает меня, пытается отлепить от него. Нас почти склеивала кровь. Я не хотела покидать его и вцепилась в тело еще крепче.
— Друг мой, — послышался голос Мардиана, — отпусти его. Он ушел.
Я сопротивлялась, и им пришлось оторвать меня, после чего Мардиан на руках снес меня вниз по ступенькам. Антоний остался наверху, на носилках.
— Нет! — слабо протестовала я, порываясь вернуться.
— Ему теперь нужно не твое общество, а достойные похороны, — сказал Мардиан. — Но даже это подождет. Ты забыла про Октавиана? Он, должно быть, уже близко.
Октавиан. Какое мне дело до Октавиана? Сейчас меня не заботил никто на свете: я просто лежала в успокаивающих объятиях Мардиана, моего старейшего и вернейшего друга, и отказывалась о чем-либо думать. Мир съежился до сухой черной шелухи, а наверху в одиночестве лежал мертвый Антоний.
Я молча вцепилась в руку Мардиана. Или не молча? Не знаю. Знаю только, что мне чудилось — я почти чувствовала это! — будто душа покидает мое тело и беззвучно, невидимо, устремляется к Антонию, дабы воссоединиться с ним и бежать от всей крови и скверны! Но неожиданно я оказалась на полу. Мардиан поставил меня на ноги перед большими дверьми, взял за плечи и подтолкнул к ним.
— Посмотри наружу! — потребовал он.
Нет! Я не могу видеть это сейчас. Одно за другим, без перерыва, я не вынесу!
Но он неумолимо подталкивал меня к решетке.
Толпящиеся люди. Что за люди? Почему они собрались?
Качнувшись от слабости, я ухватилась за решетку, чтобы не упасть. На траве лежат тени. Оказывается, прошли часы — часы мучительного расставания Антония с земным миром. То было время вне времени: видимо, как ни странно, внутри и снаружи оно текло по-разному.
