Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
и яд.
— Все сделано правильно, — заявил Галл.
Он снял плащ и попытался закутать меня, но я оттолкнула его. Я не хотела, чтобы ко мне прикасалось хоть что-то, принадлежавшее этим людям.
— Я выполнял приказ, — промолвил Галл без особой радости в голосе. — Прокулей, отпусти ее.
Прокулей разжал хватку.
— Итак, вы отвлекали меня разговорами у дверей, чтобы забраться через окно.
Ну конечно, они проникли сюда тем же путем, каким мы втащили внутрь Антония. Возможно, путь им указали следы крови на стене. Надо же, они шли по его следу даже после смерти.
— Мы просто заботимся о том, чтобы ты в твоем нынешнем состоянии рассудка не повредила себе, — сказал Прокулей. — Октавиан тревожится о тебе.
— Ты хотел сказать, «тревожится о моих сокровищах», — с презрением обронила я. — Вам, надо думать, не терпится их увидеть. Ну что ж, пойдемте.
Я направилась туда, где были сложены сокровища. Они последовали вплотную за мной осторожно, опасаясь ловушки, ибо полагали меня и сейчас способной на всякого рода хитрости.
— Вот.
Я махнула рукой, указывая вперед. Пусть смотрят. Груда вздымалась высоко, и по их хриплому дыханию я догадалась, что ничего подобного они и представить себе не могли.
— Это ваше.
Как дети (почему это при виде золота люди впадают в детство?), они приближались к сокровищам, вытаращив глаза и разинув рты. Прокулей упал на колени, словно возносил молитву. Потом он протянул руку и схватил маленькую статуэтку богини Баст.
— Бери, — сказала я. — А Октавиан своего не упустит. Разве ты не заработал этого сегодня?
Он тянул руки то к шкатулке с сапфирами, то к чаше из слоновой кости.
— Забирай их.
— Подожди! — приказал Галл.
Он подозревал меня в чем-то дурном, и не без оснований. Возможно, я хотела обесчестить Прокулея и Галла, стравить их, заставить передраться из-за сокровищ или хотя бы обокрасть Октавиана. Маленькая победа, конечно, но все же утешение.
— Оставь это, — сказал он и, повернувшись ко мне, добавил: — Ты и твои слуги должны пойти с нами. Пришло время отдыха.
С обнаженными мечами в руках нас повели сквозь толпу римлян, предававшихся пьяному веселью. При виде меня, полураздетой и окровавленной, даже пьяная солдатня изумленно умолкала.
Пленница в собственном дворце! Я шла сквозь величественные порталы, по мраморным залам, сияющим полированным коридорам. Мои покои заперты для меня, и Мардиан лишился своих.
Я повернула голову в направлении прохода, ведущего к моим апартаментам, и резко спросила:
— Не туда?
Как будто они, чужаки, знали мой дом лучше меня.
Мы двинулись по сводчатому коридору к гостевым покоям, меньшим по размеру, но тут нам пришлось пропустить носильщиков. Они несли покачивавшиеся носилки, на которых лежало тело. Лицо было закрыто, из-под покрывала виднелись обутые в сандалии ноги.
Носилки появились со стороны покоев Антония.
— Ну, там закончено? — спросил один из моих стражей.
— Да, все чисто.
Носильщики быстро удалились.
— Эрос? — спросила я, заранее зная ответ. Они унесли его оттуда, где он умер, — из комнат Антония.
— Да, — буркнул мой стражник.
Бедный Эрос. Наверное, сохрани я способность испытывать нормальные человеческие чувства, у меня сердце разрывалось бы от жалости, но после пережитых ужасов ничто не могло усугубить мою боль.
Они освободили покои Антония для его врага. А мои? Кого они дожидаются?
— Кто удостоен чести разместиться в царских апартаментах? — спросила я.
— Он уже там — император Цезарь, — последовал ответ.
— Когда он прибыл? — спросила я, остановившись и повернув голову, так что мы чуть не столкнулись.
— Он вступил в город сегодня во второй половине дня, — ответил солдат. — Въехал на колеснице вместе с философом Ареем и созвал представителей городских властей в Гимнасион. Он объявил, что город, из уважения к его великому основателю Александру, равно как из стремления сохранить в целости его красоту и, наконец, из желания угодить другу императора Арею, не будет оккупирован, не подвергнется разграблению и сохранит свободу.
— Как это благородно, — промолвила я, понимая, что теперь он изображает из себя царя-философа. — Как по-александрийски!
— Он провел собрание на греческом языке, — указал солдат.
— О, это, наверное, настоящий подвиг, — отозвалась я.
Все знали, что греческий Октавиана далек от совершенства. Зато в чем ему не откажешь, так это в умении надевать личины.
Здесь! Конвой резко остановился, и сопровождающие
