Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
в руках Судьбы, Фортуны или Тюхе. А с ней, как известно, спорить бесполезно.
— Ты должна попытаться, должна… — твердил внутренний голос.
Но я так устала от бесплодных попыток.
Октавиан. Если бы мне удалось добиться встречи и поговорить с ним! В личной беседе я всегда добивалась нужного результата, не то что через письма или посредников. Октавиан сейчас опьянен победой, полон тайного злорадства, и, если я паду к его ногам, он просто раздуется от гордости. Или… А как насчет Цезаря? Почему бы не воззвать к памяти о Цезаре, не укрыться за его именем как за щитом? Откажет ли он той, кого чтил сам Цезарь?
Письма! Письма Цезаря.
Но они остались в моих покоях. Там, где сейчас расположился Октавиан. Как мне до них добраться?
Сделать вид, будто я хочу остаться в живых, ибо питаю надежды на заступничество и полагаюсь нас старые политические связи в Риме?
Какой курс избрать, с какой стороны подступиться? О, если бы я знала Октавиана получше! Я не могу проникнуть в его мысли, но я должна разгадать его намерения. Это мой единственный шанс, другого не представится.
Мне необходимо найти силы, чтобы встретиться с ним на равных. Пусть он считает, что я не раздавлена случившимся, но по-прежнему остаюсь собой — политической фигурой, с которой он должен договариваться и которая заслуживает уважения.
Нужно несколько дней, чтобы восстановить силы.
— Долго я болела? — спросила я Олимпия.
Голос мой прозвучал еще слабее, чем я ожидала, — почти шепотом.
Он мгновенно оказался совсем рядом.
— С похорон прошло пять дней, — прозвучал ответ.
Пять дней. Я пробыла в беспамятстве пять дней. В таком случае Октавиан уже восемь дней в Александрии. Антоний уже восемь дней мертв.
Я поежилась, и Олимпий прикрыл мои плечи одеялом.
— Отправляйся к Октавиану, — сказала я. — Или попроси Долабеллу, пусть он сходит. Пусть ему скажут, что я поправляюсь, но прошу, чтобы мне доставили короб, что остался в моих покоях. И документы из моего рабочего кабинета. Он может осмотреть все и убедиться, что нет никакого подвоха, просто мне нужны эти бумаги.
— Зачем тебе они? — встрял Мардиан. — Напрасное беспокойство, и только.
— А я считаю, это хороший знак, — возразил Олимпий. — Раз ей потребовались бумаги, значит, она снова строит планы.
Так далеко я пока не заглядывала, ибо не была уверена, что уже способна строить планы и имею для этого средства. Но как раз документы и должны помочь мне определиться.
— Шкатулка из слоновой кости, запертая на замок, — сказала я. — И деревянный ларец в кабинете, рядом с моим табуретом.
— Ларцы, шкатулки — это потом, — заявил Олимпий. — Сначала мое лекарство. Состав на основе козьего молока и…
Снадобье согрело мой желудок и помогло избавиться от головокружения. Я села, огляделась и поняла: пока я лежала в бреду, меня перенесли в другие покои. Судя по солнцу, окна выходили на юг. Решеток на окнах не было. Значит, мы уже не пребывали под столь строгим надзором.
— Кто там, за дверью? — спросила я.
— В прихожей разместился этот Эпафродит, — ответил Мардиан, — а снаружи, у входа, двое солдат.
Судя по тому, как он сказал «этот Эпафродит», стало ясно, что симпатий у него «этот Эпафродит» не вызывает.
Угол падения солнечных лучей показывал: дело шло ко второй половине дня.
Я попыталась сесть и поняла, что меня по-прежнему одолевают слабость и дрожь; казалось, кости мои превратились в желе. Чтобы оправиться, мне потребуется намного больше времени, чем я проболела.
Мардиан торжественно внес в комнату два ларца и поставил их на стол.
— Их отдали сразу, без возражений, — сообщил он. — Во всяком случае, так заявил Эпафродит.
Теперь мне нужно просмотреть документы. Но позже. Сейчас у меня недостаточно сил.
— Задерните занавески, — сказала я. — Слишком много света. Мне необходимо поспать.
Мне приснился прекрасный, дивный сон: я плыла по морю, и западный ветер надувал мой парус. Как бывает во сне, я точно знала, что ветер западный и что он несет меня домой в Египет из оставшегося позади Рима. Цезарион, еще маленький мальчик, держался за мою руку. Я ощущала на губах вкус соленых брызг, чувствовала, как качается на волнах корабль, как живо и быстро…
— Госпожа! — прервал видение настойчивый голос. Чья-то рука трясла меня за плечо. — Госпожа, пришел Октавиан!
В моем сне это слово странно умножилось, словно корабельные снасти повторяли на разные лады: Октавиан, Октавиан…
Но меня продолжали трясти и все-таки вытряхнули из сна: я с ужасом поняла, что слышу эти слова наяву.
— Наиславнейший император Цезарь! — возгласил незнакомый голос.
Я
