Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
страсти, и я, удивляясь самой себе, откликалась с тем же желанием. Его прикосновение открыло тайную дверцу, что так долго оставалась запертой. Она распахнулась неожиданно, и эта неожиданность сделала меня беспомощной.
«Но ведь это безумие! — промелькнула мысль. — Необходимо остановиться!»
Я пыталась отстраниться, но Антоний словно боялся выпустить меня из объятий.
— Я всегда хотел тебя, — тихо прошептал он у самого моего уха, тогда как его левая рука удерживала мой затылок.
Что значили эти слова? Извинение? Он оправдывался в том, что явился в полночь, под надуманным предлогом, в мои покои?
— Полагаю, это началось, когда ты впервые приехал в Египет, а я была еще девочкой? — спросила я словно в шутку.
На самом деле я пыталась успокоиться, унять колотившееся сердце. Оно стучало так громко, что я боялась, как бы Антоний не услышал этот стук — ведь наши головы сблизились, а сердце стучало прямо в висках.
— Не знаю. Но я не забывал тебя. И когда снова увидел тебя в Риме — ярчайшую звезду в созвездии Цезаря… О да, я жаждал тебя как мальчик, увидевший чудесные свечи в лавке, но не имеющий денег. Ты принадлежала Цезарю, и даже мечтать о тебе было изменой. Но… — Он помолчал. — Я все равно желал тебя. Во всяком случае, когда бодрствовал.
Я почувствовала, хотя и не могла увидеть, его смущенную улыбку, и от этого улыбнулась сама.
Теперь между нами возникла обоюдная неловкость: ни он, ни я не знали, идти ли вперед навстречу желанию или отступить, укрывшись в безопасном одиночестве. Я решила выбрать второе.
— Мой солдат, — сказала я, как бы шутя, — мой командир.
И снова я попыталась выйти из затруднительного положения, спрятавшись за иронию. Но не получилось.
— Нет, я не твой командир, я просто командир, — возразил он. — Если только ты не возьмешь меня на службу.
Он принялся целовать мою шею около уха.
— Я думала, ради этого и устроена наша встреча. Ради будущих союзов — политических союзов.
— Нет, — снова возразил Антоний, — вот ради чего наша встреча.
Он продолжал целовать меня. Словно играя с моим платьем, он развязал тесемки, и оно упало с моих плеч. Почему я не остановила его? Разум говорил, что нужно сопротивляться, но кожа, которую покалывало от возбуждения, не давала воли разуму. Она страстно желала его прикосновений, словно у нее были собственное сознание и свои потребности.
На палубе находилась стража — стоит кликнуть, и его мигом пронзят копьем. Да что на палубе — прямо за дверью стоит часовой. Положить этому конец можно в одно мгновение: позвать охранника, и он спасет меня от моего тела, охваченного внезапным желанием. Проблема, однако, заключалась в том, что тело решительно побеждало. У меня не было воли позвать людей. Я безмолвно позволяла Антонию целовать себя, гладила его плечи и касалась его волос.
— Я хотел увидеть тебя. Должно быть, я наполовину сошел с ума, если стремился увидеть тебя так сильно, — торопливо, невнятно говорил он. — Это тянулось так долго, а у меня… у меня не было никакого вразумительного предлога для встречи. Ты понимаешь? Моя власть заканчивается на границе Сирии. Я мечтал о том, чтобы ты официально пригласила меня в Египет, но не дождался. Месяц проходил за месяцем, ты молчала, вот мне и пришлось выдумать причину, чтобы вызвать тебя. Да, получилось неловко. Ты, наверное, обиделась и рассердилась.
Он наклонил голову и стал целовать верхнюю часть моей груди.
Волны возбуждения накатывали на меня с такой силой, что я едва выговорила:
— Если б я знала истинную причину, я бы не рассердилась.
— Ты должна была знать. Ты должна была догадаться.
Он замолчал и продолжал целовать меня. Его губы спускались все ниже.
И снова я стыдилась себя, стыдилась желания, которое он во мне пробуждал. Еще один женатый римлянин — не безумие ли с моей стороны вновь вступать на стезю, уже принесшую столько горя?
Я отстранила его и собиралась сказать, чтобы он уходил и не бесчестил ни себя, ни меня; что причиной всему вино, а назавтра он обо всем забудет. Но эти слова так и не прозвучали — ведь он на самом деле мог устыдиться и уйти. А я этого не хотела.
В полумраке я видела его лицо, искаженное вожделением, от которого трепетало его тело. Да что там — и мое тоже. Я забросила руки ему на плечи и потянула вниз, на кровать, стоявшую как раз позади нас. Обнявшись, мы перекатились по ложу, как борющиеся дети. Я пробежала руками по его густым волосам, мигом полюбив это ощущение, а он снова поцеловал меня — на сей раз не торопливо и жадно, а нежно, долго. Это подогрело мое возбуждение еще больше, чем первые горячие поцелуи.
— Я не дикий зверь и не сделаю ничего без твоего желания, — выдохнул Антоний.
