Цезарь умер. Клеопатра, вернувшаяся в Египет, ум и силы отдает на создание мощной империи на Востоке в противовес Римской. Ненасытный Рим старается поглотить Египет, сделать богатейшую из стран мира своей провинцией.
Авторы: Маргарет Джордж
скорее всего, больше не оставит Антония без присмотра.
— Если есть способ, я его изыщу, — пообещал он. — Не думай, что я уезжаю, потому что пресытился тобой. Это невозможно.
Он помолчал.
— И я собираюсь искать кого-то еще.
Тогда почему он не разводится с Фульвией? Может быть, потому что боится однозначности, которую неизбежно повлечет за собой расторжение брака? В нынешней ситуации Фульвия действует от его имени, строит заговоры, поднимает восстания, а он как будто наблюдает со стороны и действует по усмотрению. Развод и открытый союз со мной в глазах всего мира положил бы конец подобной двусмысленности, а двусмысленность, возможно, как раз и устраивает его. Она дает свободу выбора и возможность оттягивать этот выбор. Марк Антоний из тех, кто не любит принимать окончательные решения.
— Раз нас ждет разлука, давай проведем эту ночь вместе, — сказал я.
Впервые после той размолвки я чувствовала, что вновь желаю его. Проявленная им человеческая слабость уже не казалась мне непростительной — она сделала более человечной и меня саму.
Нас встретила комната, наполненная пьянящими ароматами благовонных курильниц. Ветерок гулял между открытых окон, и шепот моря далеко внизу звучал как старинная музыка.
— Есть только одно воспоминание, которое тебе нужно взять с собой, — прошептала я, увлекая его на ложе и с восторгом ощущая его великолепное крепкое тело.
Воистину, такие мгновения — единственная награда за страдания и одиночество, высочайшее из даруемых на земле наслаждений. Жаль только, что это действительно лишь мгновения.
Все, что мы делали, было окрашено знанием того, что нам предстоит проститься. Я обнимала его и радовалась каждому прикосновению, которое еще длилось, но уже превращалось в подернутое легкой дымкой грусти воспоминание.
Хорошо, что он уезжает сейчас. Вскоре признаки беременности станут очевидны, и если он задержится, это лишит нас свободы выбора: для него — о чем рассказывать, для меня — что утаить. Не исключено, что двусмысленность по душе не только ему, но и мне. Цезарь бы такого не одобрил. Но Цезаря нет. Не без удивления я осознала: в этом отношении я больше похожа на Антония, чем на Цезаря.
Антоний имел склонность колебаться с принятием решения, но когда он его принимал, то энергично брался за дела. Ему предстояло отплыть в Тир с небольшим отрядом личной гвардии. Он отдал приказ привести в готовность его недавно построенный флот из двухсот кораблей, хотя не знал точно и сам для чего. Так или иначе, во дворце и в гавани теперь царила суета: сновали гонцы и курьеры, развевались плащи, латались паруса, блестело начищенное оружие.
Он стоял передо мной, посреди большого зала приемов, с телохранителями по обе стороны. Прощание было официальным и публичным, и Антоний неожиданно вновь предстал настоящим римлянином.
Я смотрела на него, а вместе со мной и Цезарион. Для мальчика расставание с этим человеком, ставшим для него и наставником, и добрым старшим товарищем, тоже было горькой утратой. Я обнимала сына за худенькие плечи, находившиеся уже на уровне моих ребер. Нынешним летом ему исполнится семь лет.
— Я пришел проститься, — сказал Антоний. — Я не могу достойно отплатить за твое несравненное гостеприимство, но поверь — моя благодарность сильнее, чем можно выразить словами.
— Да пребудет с тобой благословение всех богов, пусть они даруют тебе благополучный путь, — произнесла я избитую официальную фразу, но на самом деле хотела сказать совсем другое.
«Я люблю тебя и знаю, что ты уезжаешь, потому что не можешь не откликнуться на зов чести. Я прошу тебя не забывать мои слова и предостережения».
Он поклонился, а потом импульсивно сказал:
— Проводи меня в гавань. Посмотри на мои корабли.
Вопреки официальному церемониалу Антоний протянул мне руку. Я приняла ее, и мы вместе вышли из зала, навстречу слепящему свету неба и моря. Наши люди двинулись следом.
На мгновение мы оказались одни; тут же он наклонился и прошептал мне на ухо:
— Это не прощание, но всего лишь краткая разлука.
Его теплое дыхание мигом разожгло тысячу воспоминаний и сопутствующее им желание.
— Долг — суровое дитя богов, — ответила я, — и настало время отдать ему дань.
С этими словами я отпустила его руку. Я боялась, что если не сделаю этого, то не выдержу и брошусь ему на шею.
Корабли уплыли. Их паруса, белые, как волны на море, становились все меньше и меньше, пока не исчезли на восточном горизонте. Я глядела из окна, как они огибают маяк и направляются в открытое море. Цезарион смотрел вместе со мной.
