Он просто хотел поколесить по дорогам и городам России. Но из-за роковой оплошности попал туда, откуда не выбраться ни на машине, ни самолетом, ни даже на космическом корабле. Туда, где человек не царь природы, но лишь одно из звеньев пищевой цепочки. Где сегодня ты охотник, а завтра добыча более сильного хищника… двуногого хищника — в том числе. И прав тот, у кого тяжелее дубина, острее копье и крепче каменный топор. В таком диком мире оказался современный парень Сеня. В таком мире ему предстоит жить… ну или хотя бы попробовать пережить ближайший год.
Авторы: Печёрин Тимофей Николаевич
в крынку с молоком.
— Эгей! — обратился Сеня к дикарям с как можно более приветливыми интонациями.
А поскольку языка аборигенов он не знал, попробовал обратиться к языку жестов.
— Я, — Сеня хлопнул себя ладонью в грудь, — я пришел с миром.
И выставил перед собой обе ладони раскрытыми, демонстрируя, что в них ничего нет. В том числе того, что могло быть воспринято как оружие.
А одновременно, медленно, но ощутимо покрываясь холодным потом, думал: а правильно ли демонстрировать этой дикой банде свое миролюбие, а по сути — беззащитность. Что если дикари воспримут такое признание как сигнал, типа: «Я просто большой кусок мяса, угрозы никакой. Можете брать и делать со мной, что хотите».
Следом Сене жуть как захотелось добраться до пистолета. Чтобы эти грязные ублюдки в шкурах поняли, что не добыча перед ними, но грозный громовержец. Вот только успеет ли?
Реакция дикарей Сеню удивила — ожидал он чего угодно, но только не этого. Один из окруживших его людей (выглядевший покрупнее и коренастее остальных — вероятно, предводитель) простер в направлении пойманного чужака руку, напомнив приветствие, принятое не то в Вермахте, не то среди легионеров древнего Рима. А затем суровым тоном… но на чистейшем русском языке произнес коротко:
— Вор!
— Да ладно, я ничего не украл, — в подтверждение этого довода Сеня снова потряс пустыми ладонями. То, что они с дикарем говорят на одном языке, понимали друг друга, ободряло. Давая надежду на возможность договориться.
— Вор! Чужак! — выкрикнул еще один дикарь, пыряя копьем воздух в направлении Сени.
— Какого племени, вор? — вопрошал первый из начавших беседу аборигенов. А фраза лично Сене напомнила другую — популярную среди не самых культурных его современников. «Ты с какого района, пацанчик?»
— Так я… — перед этим вопросом Сеня смутился, колеблясь и не зная, как лучше ответить: сказать правду или припугнуть дикарей, записав себя в ряды какого-нибудь грозного и могучего племени.
Он понимал, что правда может выйти боком: одиночку, за которым не стояло никакой силы и изгоя, вышвырнутого из племени за какие-то прегрешения, дикари наверняка убьют, ни мести не опасаясь, ни мук совести. Перед ними был преступник, а других наказаний, кроме изгнания и смерти законодательство каменного века не предусматривало.
Но вот в какое племя заочно записаться, чтоб не попасть впросак. Чтоб не поймали на лжи, неуклюжей выдумке?
И снова Сеня как за соломинку ухватился за свой излюбленный принцип: «лучше попытаться и пожалеть, чем отказаться и пожалеть». Решив импровизировать:
— Я из племени… великанов! Да! — Сеня ударил себя кулаком в грудь, — у нас все такие большие, как я. И сильные! И если вы будете… плохо себя вести, мои соплеменники придут сюда и… всех вас в землю втопчут! Втопчут-втопчут, не сомневайтесь!
— Хубар рассказывал про что-то такое, — с ноткой задумчивости произнес предводитель группы дикарей, опуская копье, — племя великанов…
Пока он говорил, Сеня обратил внимание, как шевелятся губы дикаря. Не так, как если бы он и вправду произносил эти слова… вернее, произносил их по-русски. А это значило, что не аборигены по неведомому стечению обстоятельств говорили на одном с Сеней языке, но, напротив, сам Сеня не по собственной воле усвоил их язык, научился понимать его, говорить на нем.
«Неужели и здесь туман поспособствовал?!» — так и подмывало Сеню воскликнуть. Впрочем, после переноса в другое время и место удивляться уже было нечему.
— Макун тоже слышал эту историю, которую говорил Хубар, — вдруг подал голос крикливый дикарь, напомнивший соплеменникам, что Сеня является не только вором, но и чужаком, — и у Макуна хорошая память. Макун помнит: Хубар говорил, что живут великаны далеко-далеко! Среди холодных ледяных скал. Так что же этот вор делает здесь, вдали от сородичей? Так Макун скажет, что. Вора выгнали из племени. Потому и выгнали, что вор!
И он угрожающе поводил копьем в воздухе перед Сеней — не то подкрепляя свои слова, не то заранее указывая, что ждет всякого чужака, изгоя, да вора вдобавок.
— Пусть Макун подождет, — одернул крикуна предводитель и обратился уже к Сене, — вор, который странно говорит и выглядит. Который выше любого хелема, но с лицом, чистым как у женщины или ребенка…
«Я просто бреюсь… брился до вчерашнего дня», — про себя возразил Сеня, поняв, что именно имел в виду его дикий собеседник. Но в то же время признавал, что для заросших аборигенов такая деталь, как чье-то бритое лицо, не могла не броситься в глаза.
— …и без оружия, — продолжал предводитель дикарей, — вор — женщина?
На этих словах аж двое из аборигенов похабно гоготнули,
