Дочь Рагуила

сразу оправился.
– Маньяк… Сумасшедший, – пробормотал он.
Савчук, спокойный, улыбающийся, был уже около него.
– Сумасшедший-то он – точно, – заговорил он, – а только ох как иногда бывает опасен для нормальных людей их брат… И не потому опасен, что вред какой причинит, – нет. Это бы еще туда-сюда, а вот хитры очень эти господа. Иной так здоровым притвориться сумеет, что больным его никто и не считает, а он потихоньку свои идеи в исполнение приводит.
– А этот несчастный, как на ваш взгляд? – спросил Твердов, переходя с Савчуком на «вы», словно забыв об их официальных отношениях.
– Кто его знает? – отозвался тот. – Дело тут темное, докторского свидетельства нет, а без этого и судить нельзя. Но так, ни с того ни с сего, тронуть его нельзя. Человек видный, миллионер. Да и причин на то нет никаких.
– Но вот эти сцены, угрозы?
– Что ж такого. От слов до дела куда как далеко… Ах, да что же это я? – спохватился вдруг он. – Чего это я язык-то распустил?… Одеваться прикажете? Идете куда или дома будете?
– Иду! – подумав, решительно произнес Твердов. – Так правду вам этот ваш кум, что у Пастиных служит, говорил?
– Пискарь-то? Это о чем же?
– Да что вы? – махнул рукой Николай Васильевич. – Пора эти прятки бросить. Ведь Кобылкин был у меня, и я действую по уговору с ним, так что нам нечего и прятаться.
– Не знаю-с, Николай Васильевич, о чем вы говорить изволите, – твердо ответил Савчук, – о каких прятках и каком таком Кобылкине, а Пискарю я доверяю – он не мог мне лгать или какую-нибудь там сплетню передавать, не такой он человек.
– Ну, хорошо! Так вот вы и передайте своему, не знаю, как назвать, начальнику, набольшему, что я сейчас же еду сделать предложение этой вдовушке. Говорю я это, предупреждая, чтобы вы и ваши были настороже с этого момента. Я не боюсь за свою жизнь. Теперь я сам хочу, чтобы тайна была раскрыта, и чем скорее, тем лучше. Достаточно было всякой тьмы, необходимо пролить свет на всю эту загадочную историю. Я догадываюсь, что у вашего Кобылкина уже есть в руках нить, по которой он доберется до клубка. Так вот пусть добирается. Чем скорее, тем лучше; мои нервы напряжены, я чувствую, что долго не выдержу, в особенности, если будут повторяться вот такие сцены… Слышите, господин Савчук? Передайте же мои слова Кобылкину.
– Слушаю-с, – тихо проговорил Савчук, – будет исполнено, Николай Васильевич.
– И прекрасно… стало быть, скоро конец!
Твердов рассмеялся и тихо запел песенку Гренише из „Корневильских колоколов“:
– „Плыви, мой челн, по воле волн, куда судьба влечет тебя!“
Явившись вскоре после этого к Пастиным, он застал там переполох. Глаза Веры Петровны были красны от слез. Петр Матвеевич и Анна Михайловна ходили растерянные.
– Нехорошо, сударь мой! – негодующим тоном встретил его Пастин. – Так нехорошо, что и не знаю, чем объяснить такое поведение!
– Петр Матвеевич! – воскликнул удивленный Твердов. – Да что с вами? Что случилось?
– А то, сударь: какие мы ни есть, а все-таки с твоим покойным родителем дружбу водили. За что же порочить честную купеческую семью?
– Вы это про меня? Да? Ничего не понимаю! Ради Бога, объясните, в чем дело… Никакой вины не чувствую…
– А ты что сегодня Верочкиному крестному говорил? – переменил старик тон на более милостивый.
– Ах, вот кто тут замешался! – воскликнул Твердов.
– Да, вот кто! Мало того, что по кабакам честное имя треплется, так еще близким родственникам насмешки всякие строить… Тебе-то что? Поговорил языком, почесал его о зубы, да и в сторону. А тут Иван Афанасьевич пришел, так и пышет. ‚Позор, – говорит, – для всех позор, для всей семьи позор…“ Грозит, что наследства лишит… А с него станется.
– И все это из-за меня?
– За язык твой!
– В таком случае, Петр Матвеевич, я должен буду просить вас об одном, – решительно сказал Твердов. – Я – не миллионер, но все-таки средства мои более чем приличные. И я вовсе не желаю, чтобы Вера Петровна теряла что-нибудь из-за меня. Все, что я говорил, как вы выражаетесь „в кабаке“, я говорил обдуманно. Я твердо решил, прежде чем обмолвиться хоть одним словом, просить у вас руки вашей дочери, и если не сделал этого, то лишь потому, что не считал до поры до времени удобным такое предложение. Но теперь господин Юрьевский, который был у меня и разыграл странную сцену, а затем ваши слова заставляют меня сказать вам сейчас же о своих намерениях, которые, как вы сами изволите видеть, честны и благородны, и затем с вашего согласия, если оно последует, повторить мое предложение Вере Петровне.
– И ты это всерьез? – спросил Пастин, посмотрев на Твердова.
– Как нельзя более. Я все обдумал раньше.
– И не боишься?
– Чего?