Договор с вампиром

Больше я туда не вернусь.

– Машика Ивановна, я понимаю, тебе сейчас не до чего. Но пройдет неделя-другая, ты оправишься от своего горя и вернешься на работу. Кроме тебя, у меня там нет настоящих друзей.

Я осторожно разжал ее руки, потом достал большое золотое распятие с цепочкой, которое вчера вечером забрал из комнаты для гостей. Я отдал распятие Машике Ивановне. Она нахмурилась.

– Джеффрису оно не понадобится, – объяснил я и, понизив голос, добавил: – Он исчез.

– Ой, Аркадий! – воскликнула Машика Ивановна, от горя забыв про свою обыкновенную учтивость. – Неужели вы до сих пор не поняли?

Она торопливо оглянулась на женщин, ожидавших ее поодаль. Словно боясь, что нас могут подслушать, она наклонилась ко мне и зашептала:

– Мне теперь все равно, что будет со мною. Я потеряла двух самых дорогих людей. Ближе их у меня никого не было. И мне уже безразлично, буду ли я жить или тоже умру. Но я боюсь за вас, вашу жену и ребенка…

Неужели она думает, что Мери грозит опасность? Сердце у меня забилось.

– Машика, а чего именно ты боишься? Что кто-то причинит нам вред?

«Ласло, – тут же подумалось мне. – Она знает, что он – убийца».

Ее ответ меня ошеломил.

– Я не про телесный вред. Куда хуже, когда калечат душу.

Машика Ивановна горько заплакала. Сквозь ее всхлипывания я разобрал:

– Я достаточно натерпелась. Теперь я хочу только умереть.

– Машика, ты не должна говорить таких слов.

Будто не слыша меня, она протянула ко мне руки и нежно погладила по щекам.

– Вы – как ваш отец в молодости. Он тоже верил в добро и справедливость… Нет, наверное, уже поздно. Слишком поздно.

– Я не понимаю, о чем ты, – пробормотал я и сразу же замолчал, опасаясь пропустить нечто важное.

– Договор, Аркадий Петрович! Договор! Приходите ко мне днем, когда он спит. Здесь говорить опасно: слишком много ушей, да и доносчиков тоже хватает. Сегодня, однако, не получится: у меня будет полно народу. Но не мешкайте, приходите завтра или послезавтра. И вот еще что…

Ее голос превратился в едва различимый шепот.

– Сын оставил для вас письмо. Он знал, что его час близок, и написал вам. Но никому не говорите об этом. Поклянитесь, что не скажете. Только обязательно приходите!

В ее голосе звучала непривычная требовательность, но смысл предостережения оставался мне непонятен.

– Скажи, Машика, почему я должен клясться?

– Потому что… – начала она и осеклась, внимательно глядя на меня беспокойными, потемневшими от горя глазами и словно боясь услышать мое осуждение, – потому что я любила вашего отца. И потому что сегодня мы похоронили… вашего брата.

Эти слова подействовали на меня, как удар. Я отпрянул, лишившись дара речи, а Машика Ивановна повернулась и быстро пошла к заждавшимся ее женщинам. Вскоре все они скрылись из виду, точно стайка дроздов, пролетевших над весенними всходами.

Я подождал, пока с кладбища уйдут все крестьяне, затем подошел к могиле, которую двое дюжих работников уже начали забрасывать землей. На простом надгробном камне я прочел:

РАДУ ПЕТРОВИЧ БУЛГАКОВ

1823 – 1845

Фамилия меня не удивила: у сына Машики, как и у нее самой, она была русская. Но отчество покойного неприятно резануло по сердцу. Петрович, сын Петру.

Не могу точно описать эмоциональное состояние, овладевшее мной в тот момент. Я чувствовал себя одновременно ошеломленным, уязвленным и обманутым. Даже преданным. Я был зол и на Машику, и на отца. Нелепо, но я злился и на умершего Раду за то, что не успел познакомиться с ним.

Успокоившись и взяв себя в руки, я спросил у могильщика постарше:

– Отчего он умер?

Тот перестал орудовать лопатой и посмотрел на меня с враждебностью, скрытой под знакомой мне маской раболепной учтивости, а затем стянул с головы измятую шапку и вытер грязный лоб еще более грязной ладонью.

– Вы же Дракул, господин. Вам ли не знать?

Как и во взгляде, за учтиво произнесенными словами скрывалась ненависть ко мне, и еще – страх.

– Моя фамилия Цепеш, – поправил я могильщика.

Я не собирался ни злиться на него, ни выговаривать ему. Мною владело искреннее желание узнать причину смерти Раду. При слове «Дракул» мне сразу вспомнился Джеффрис, проткнутый сосновыми кольями. Я тут же прогнал это воспоминание.

– Я не знаю, потому и спрашиваю, – пояснил я. – Скажи мне… – Я замолчал, подумав о Ласло. – Его убили?

Сощурившись, могильщик недоверчиво поглядел на меня, будто оценивал, насколько искренен мой интерес. Не знаю, что именно убедило его, но он все-таки удостоил меня ответом. Возобновив работу, могильщик пробурчал: