Договор с вампиром

движением проткнула себя его «колом». Потом еще и еще. «Кол» остался во мне.

Он крепко сжимал мои бедра, так что его острые ногти впивались мне в кожу. Его «кол», бившийся внутри меня, отдал мне все, что мог. С неистовством, испугавшим и восхитившим меня, он вновь приник к моей шее, и острые зубы превратили маленькие ранки в зияющие раны. Теплый поток крови переполнил его голодный рот и потек дальше, по моей груди, животу – к месту нашего слияния.

Я извивалась в его руках, а он пил, пока моя кожа не сделалась липкой от крови, которая выплескивалась из слишком большой раны, и я не начала дрожать от слабости и наслаждения. У меня закружилась голова, и я вновь почувствовала необычайно медленное, завораживающее приближение смерти. Мои руки повисли как плети, ибо даже сил обнимать его у меня больше не было. Он держал меня сам: одной рукой за бедра, другой между лопаток.

Наконец он оторвался от моей шеи и вышел из лона, после чего опустил меня на пол возле окна. Я смотрела на небо, на серп ущербной луны. Она была необычайно яркой и слепила мне глаза, но я продолжала следить за восхитительной игрой вспыхивающих и переливающихся красок, которую можно было обнаружить везде: в перламутровом блеске луны, в мерцании звезд, в едва заметном покачивании далеких сосен (я их теперь различала с предельной четкостью, а прежде даже в солнечный день не увидела бы отдельных деревьев, только сплошную стену леса). Я видела крохотные голубоватые и розовые вспышки на своем одеяле, изумрудную зелень в глазах Влада, когда он встал на колени, чтобы слизать с моего тела застывающие капли крови. Отныне я видела в темноте гораздо лучше любого ночного хищника.

Я слышала каждый звук в лесу, слышала, как в спальне напротив храпит Аркадий и как ворочается Мери, которой не спалось. Биение собственного сердца казалось мне громовыми раскатами, и в то же время его звуки были мне приятны. Поблизости тяжело дышала во сне Дуня; я улавливала запах ее тела и запах живой крови. И конечно же, я вдыхала запах собственной крови. Она была значительно прохладнее – еще один признак скорой смерти и… преображения.

А потом дядя…

Нет, не дядя… Мой муж, вернув моему телу первозданную чистоту, поднял голову и слизал остатки крови со своих губ. Пристально глядя мне в глаза, он произнес:

– Еще не все.

Я поняла и торопливо протянула руки, привлекая его голову к своей шее.

Удивительно, но глубокие раны почти исчезли. Я не ощущала ни боли, ни нежности прикосновения, просто чувствовала, как его язык скользит по гладкой коже. Я чувствовала его губы. Он улыбался. Я тоже слабо улыбнулась: преображение почти свершилось.

Он замер, потом скользнул губами вниз, к моей груди. Он осторожно зажал зубами сосок, стараясь не повредить нежную кожу.

Я была уже слаба, очень слаба, но, когда разгадала его намерение, меня вновь охватило возбуждение. Переплетя пальцы у него на затылке, я крепко прижала Влада к себе.

Он вновь прокусил кожу… теперь уже в последний раз. Я застонала, чувствуя его острые зубы совсем рядом с сердцем Он сосал кровь из моей груди, как младенец – молоко. Каждое движение его губ и языка отзывалось сладостной волной наслаждения в моем лоне. Я слегка покачивала его голову и чувствовала себя мадонной, вскармливающей своей кровью младенца-спасителя. Моего древнего и мудрого прародителя. Он пил, пока у меня окончательно не ослабели руки и я не погрузилась в забытье, где не осталось никаких мыслей, ничего, кроме молчаливого экстаза.

Не знаю, сколько времени я провела в этом состоянии. Кажется, я слышала какой-то странный звук, похожий на взрыв, но он показался мне легкой серебристой рябью на бархатной поверхности сладостной тьмы, окутавшей меня.

Перед самым рассветом я очнулась. Он исчез, успев надеть на меня сорочку и уложить в постель. Я почувствовала настоятельную необходимость сделать эту, последнюю запись в своем дневнике и достала спрятанную под подушкой тетрадку, пододвинула поближе столик с пером и чернильницей.

Иногда меня охватывает страх: я вспоминаю, что моя смерть совсем близка. Тогда я закрываю глаза и вбираю в себя его постоянное присутствие, его бесконечную мудрость и успокаиваюсь. Я знаю, кем мне суждено вскоре стать, и это знание утешает меня. Я сойду в могилу победительницей, уверенной в своем воскресении.

Я обращаюсь к тем, кому доведется читать эти записи, и прошу: не плачьте обо мне и не осуждайте меня. Жизнь, в которую я ухожу, несравненно прекраснее той, что у меня была.

ДНЕВНИК АРКАДИЯ ЦЕПЕША

17 апреля

Почти десять часов утра. Мери уже встала и сошла вниз. Я пишу эти строки, сидя в постели.