Договор с вампиром

и в то же время я страшусь, думая, каково ему будет видеть Жужанну при смерти.

Теперь я понимаю, почему Аркадий после смерти отца стал вести дневник. Мне было бы тягостно сидеть рядом с Жужанной и просто ждать неизбежного исхода. Добрая Дуня принесла сюда мой дневник и перо, к которому я привыкла. Записи в какой-то мере притупляют боль и страх.

Как только мой дорогой муж оправится после нового горя (да простит мне Бог, но я не верю в чудесное выздоровление Жужанны), я уговорю его уехать. Пусть я рожу в дилижансе или поезде, главное – наш ребенок появится на свет не в этом проклятом доме, не в этом аду, который сводит с ума его несчастного отца Я внутренне содрогаюсь, когда Аркадий говорит, что дядя его любит. И он еще верит, будто этот монстр способен кого-то любить!

Напрасно муж смеется над крестьянскими легендами. Они абсолютно правдивы. Я поняла это сердцем еще во время поманы, когда губы Влада прикоснулись к моей руке. Жаль, что я слишком долго шла на поводу у разума. Но сейчас я предпочитаю слушать свое сердце.

Все привычные представления здесь оказываются вывернутыми наизнанку. Не знаю, как и чем объяснить жуткую магию этой земли, но одно мне определенно ясно: здесь безраздельно правит Зло. И все равно я буду сражаться с ним во имя высшего Добра, и оружием мне послужит любовь к Аркадию и нашему ребенку.

Они ни за что не станут добычей Влада.

Однако Жужанна для нас потеряна.

Если бы я могла забыть, какими глазами это чудовище смотрело тогда на мой живот…

Не могу больше об этом писать, иначе меня захлестнет волной нестерпимой душевной боли. Попробую успокоиться и последовательно описать все, что произошло за сегодня.

Лауданум не оказал на меня ожидаемого действия. Я все равно проснулась рано утром и попыток уснуть больше не предпринимала. Снова (в который уже раз!) у меня мелькнула слабая надежда, что ужасы минувшей ночи – не более чем бредовый сон. Аркадий продолжал спать. На ночном столике лежал его револьвер – вот и первое подтверждение того, что случившееся несколько часов назад не привиделось мне в кошмарном сне. Я встала, подошла к окну и, отдернув портьеру, увидела другое подтверждение – дыру в оконном стекле, окруженную змеящимися трещинами.

Это – знак. Можно, конечно, вновь начать пытаться убеждать себя в обратном, но я больше не хочу отрицать очевидное.

Глядя на простреленное окно, я вдруг ощутила боль в животе, но не резкую, вызванную родовыми схватками, а какую-то пульсирующую, волнообразную. Я отнесла ее на счет расстроенных нервов и плохого пищеварения и положила на то место руку. Боль быстро отступила. Я задернула портьеру, оделась и вышла, оставив Аркадия досыпать.

Идя к лестнице, я остановилась перед открытой дверью соседней комнаты и заглянула туда. Там стояла колыбель. Несколько дней назад Дуня притащила ее с чердака и чисто отмыла. Крепкая, сделанная из вишневого дерева колыбель понравилась мне своей суровой простотой. Она очень старая: в ней лежали Аркадий, его отец и неизвестно сколько еще младенцев из имеющего многовековую историю рода Цепешей.

Перильца колыбели тускло поблескивали, отполированные множеством материнских рук. Я невольно заплакала, поняв (потом это состояние прошло, и сейчас я готова рожать хоть в чистом поле), что мне уже никуда не уехать и что наше чадо родится здесь.

С каждым днем мне все труднее двигаться. Ребенок опустился еще ниже, и материнским инстинктом я ощущаю скорые роды.

С этими невеселыми мыслями я спустилась вниз и пошла в столовую. Кошмарные события не отразились на моем аппетите: я была невероятно голодна и съела все, что подали на завтрак. Голод я утолила, но моему желудку от этого стало только хуже. Добрая женщина сделала мне мятный чай. Я пила его, сидя в ландшафтном садике, наслаждаясь солнечным теплом. Я подумала, что надо бы заблаговременно приготовить для малыша простынки и одеяльца, и хотела попросить Дуню найти и выстирать их. Однако горничной поблизости не было, и никто из служанок не знал, где она.

Чудесное утро и мирный пейзаж благотворно подействовали на мои нервы. Я почувствовала себя лучше, сильнее и сделала себе мысленный выговор за то, что совершенно не забочусь о ребенке. Я знаю: настроение матери всегда передается младенцу, и прежде всего – ее тревоги и волнения. Допустимо ли, чтобы перед самым появлением малыша на свет мой разум был забит мыслями о вампирах и волках? С меня довольно! Я решила думать только о приятном, светлом и веселом. Хватит с меня размышлений по поводу Жужанны или Влада – пусть теперь об этом беспокоится Дуня. Я буду думать о скором рождении моего малыша. Хватит разговоров о стригоях, это все крестьянские сказки, а разные странности, привидевшиеся