Док

Потом мы с Патти плавно переключились на местных красавиц, а закончили обсуждением рыбалки. К тому моменту, когда обе команды начали сворачиваться и готовиться к отъезду, я был настолько «хорош», что мог читать проповеди на любую тему.
Наверное, это был единственный действительно спокойный вечер, который выдался в нашей насыщенной стрельбой жизни. И за это парни даже простили мне коньячную отрыжку, которая мучала всю обратную дорогу и смущала запахом окружающих.
Через сутки господин Лауэрс оплатил выполненный контракт и позвонил Кокреллу. Мрачный торговец оружием был краток и, как обычно, прямолинеен до безобразия:
— Ко мне приходили люди, с которыми лучше не сориться. Ваша возня с будущим вооруженным переворотом рассердила даже тех, кого лучше обходить за сотню-другую парсеков. Я не самоубийца, чтобы совать голову под паровой каток. Поэтому больше заказов не ждите. Хотя мне очень понравилось, как вы ведете дела, но я предпочитаю ходить на чужие похороны и сторонюсь собственных… Единственный добрый совет, который могу дать: уматывайте с планеты, или ищите кого-то для прикрытия. Кого-то очень сильного, способного весь Конклав взять за я…ца. Понятно выражаюсь?
Господин Лауэрс выражался предельно понятно. И нам теперь предстояло или вновь сниматься с обжитого места, или заключать контракт с неведомыми пока потенциальными союзниками. С кем-то, кому можно доверить жизнь в этом городе, наполненном человеческим мусором, где под красивыми вывесками корпораций спряталось прогнившее насквозь общество купли-продажи. Нам вновь предстояло выживать во враждебном окружении, назло всем. Как обычно…

Тысячелетие тому назад я был старшим лейтенантом сводной бригады спецназа. Вместе с друзьями хлебал грязь в переполненных влагой джунглях и глох от взрывов в подземных катакомбах. Потом я переквалифицировался в наемника, бросив опостылевшую работу, сбежав на новую войну от перспективы спиться. И снова хоронил парней, которые грудью закрывали товарищей в бесконечных боях.
Сейчас, превратившись в оживший скелет с выжженной напрочь душой, я не мог объяснить самому себе, почему не бросил командира. Подполковника Кокрелла, последнего из старой гвардии, пережившего в очередной раз весь личный состав сводной бригады спецназа. Человека, ставшего для меня спасением и проклятьем. Офицера, помешавшегося на идее возвращения домой. И готового добиться своей цели любой ценой, какой бы страшной она не была.
Наши взаимоотношения с ним переросли из иронически-уставных в дружбу. Потом, когда на плечи седого битого жизнью мужика легли заботы за толпу солдат и офицеров, выброшенных под расстрельной статьей с Родины, он находил лишь крупицы времени, чтобы переброситься словом-другим. Но сейчас, когда от раздерганной бригады остались жалкие крошки, я превратился в его личный талисман. В друга, который трансформировался в краеугольный камень мироздания. Данность, позволяющую сохранить трезвый рассудок и не пустить пулю в лоб, вспоминая погибших на бесконечном пути. Я стал чем-то вроде личного знамени, которое стоит на бруствере, пробитое в сотне мест вражескими пулями и осколками. Стоит назло всему. И это превращение в святыню меня пугало.
— Сегодня на утренней пробежке было от силы две сотни парней, — осторожно начал я разговор, заканчивая полировать потрепанные ботинки. Утренний ритуал приведения себя в порядок перед завтраком въелся в кровь, став еще одной неистребимой армейской привычкой, изменившей суть бывшего «пиджака». — А ведь до сих пор числится почти пятьсот.
— Числится, — как-то подозрительно легко согласился Кокрелл.
— А на самом деле?
— На самом деле осталась сборная рота, или даже меньше. Остальные приходят ночевать изредка, да пользуются нашим стрельбищем. При этом платят небольшую долю из заработков. Шабашат на твоих друзей-гангстеров, берут мелкие подработки по охране и силовому давлению. Можно сказать, что мы породили целую кучу карманных мини-армий, сдаваемых в наем… Можно было бы разогнать парней окончательно, но смысла в этом не вижу. С их присутствием, мы все еще считаемся крохотным армейским подразделением. Уйдут — и превратимся в умирающую банду, которую почтут за честь раздавить любые соседи.
— То есть, наша эпопея на чужих планетах подходит к концу?
Подполковник помолчал, потом повернул ко мне безжизненные глаза:
— А как ты сам думаешь, док? Кто мы теперь, после стольких лет бродяжничества на чужбине? Кому мы нужны там, дома, где давно уже забыли о чести и совести? Так, отзвуки старых побед. Ни людей, ни техники. Даже воспоминания стерлись.
— Но ты сам