Док

и создание огневого мешка. Кто дожил до этой минуты, чтобы под шквальным минометным обстрелом и пулеметным огнем ждать своих, кто должен был прийти. И кто умирал, не дождавшись буквально несколько секунд. Сводная бригада войск специального назначения и усиленная десантно-штурмовая группа. «Мусор» из проблемных кварталов.
Прошедшие на высоте штурмовики вывалили тонны взрывчатки по периметру холма, заставив наемников отступить и чуть ослабить огонь. Воспользовавшись этой заминкой, на наши головы свалились транспортники, на откинутых рампах которых стояли безбашенные сержанты, подгоняя нас криками:
— Бегом, бегом, уроды! Пока не сбили всех, бегом!
Первая строчка разрывов мин прошла с недолетом, лишь окатив нас комьями земли и жаром сгоревшей взрывчатки. Я волок хрипящего Тибура, поймавшего где-то шальной осколок, а за мной топал Самсон, взваливший на себя потерявшего сознание капитана. И уже когда я вскочил на гремящий под сапогами металл, вторая серия разрывов догнала нас. В многострадальный левый бок сильно ударило, и меня просто забросило внутрь вместе с залитым кровью разведчиком, приложив головой о стальной борт. Сползая по стенке вниз, я ощущал, как заваливается на бок окружающий меня мир, но почему-то было все равно. Мы вырвались, как сумели. Вырвались, забрав на борт всех увечных и небоеспособных. А дальше пусть болит голова у «летунов», как нам убраться из этого ада. Пусть болит голова у них, а я полежу. Пусть болит. Пусть…

Ненавижу капельницу. Висит мутная кишка у тебя перед глазами, и из нее садистки ме-е-е-едленно капает жидкость. Шлеп-шлеп, минута прочь, шлеп-шлеп, можно звать сестру и проситься на «утку». Удивительно, как постельный режим сближает бывшего доктора с пациентами. Начинаешь понимать, за что тебя ненавидели, а за что готовы были расцеловать. Например, за бесконечные капельницы и перевязки я готов удавить кого-нибудь, или удавиться сам. А с милым пастором, который заходит вечером с коробкой кексов поиграть в шахматы — мы отлично ладим и даже не ругаемся, когда он пытается обсуждать политику.
Но в целом с политикой сложно. Первым делом, что я услышал от молоденькой медсестрички, когда пришел в себя в палате, было:
— Господин лейтенант, а вы действительно из спецназа, кто воевал в Либертаде?
— Да, — просипел я, пытаясь осознать, где нахожусь, и что со мной происходит.
— Но как можно было убивать мирное население, которое выбрало демократическое правительство?! — возмутилось воздушное создание, бодро ворочая мое деревянное тело на каталке. — Почему вы поехали туда? Ведь набирали лишь добровольцев!
— Не знаю, — только и смог пробормотать в ответ, щуря глаза от яркого света. — Я не силен в политике.
— Это прописные истины, известные ребенку! — отвергло мой беспомощный лепет подросшее политически грамотное поколение и припечатало напоследок: — Мясник!
Так я узнал, что, потерпев поражение на военном фронте, представители корпораций профинансировали разномастную оппозицию, и теперь старательно вытирали ноги о хунту в расплодившихся газетах, электронных системах развлечений и среди вечно недовольного окружающим миром студенчества. И пока генералы закрывали один вонючий газетный листок, десять новых издевались над их неуклюжестью и топорными методами работы. Недофинансированная за этот год полиция лишь изображала видимость работы, предоставив возможность воякам самостоятельно разгребать свое и чужое дерьмо. А нам, доставленным кусками в материковые госпитали, предстояло в полной мере услышать про себя, и про войну, в которой мы участвовали.
Хотя, к чести начальницы хирургического отделения, она быстро сообразила, как погасить начавшиеся конфликты на подведомственной территории. И когда озверевший от насмешек Самсон вышвырнул прочь ассистента, пробив его телом стекло операционной, меня выдернули из ожогового бокса и продиктовали приказ:
— Господин Убер, мы с вами коллеги. И вы единственный из офицеров, кто хотя бы может передвигаться по отделению в кресле-каталке. Остальные люди в погонах по большей части в реанимационных палатах под препаратами. И если вы не наведете порядок среди рядовых, которых доставили на излечение, я их просто вышвырну на улицу подыхать. Потому что мне персонал госпиталя важнее, чем спятившие от крови убийцы. Лучше потерять лицензию на работу в этом городе, чем хоронить молодых глупых девчонок или мальчишек.
— Значит, вас тоже коснулась война, — усмехнулся я, придерживая рукой левый бок, который после завершения действия «блокады» немилосердно грызла боль. — Пусть через нас, но все равно… Соберите