Док

отказали почки и печень, их перезапускали несколько раз, но все без толку. Прооперированный на несколько раз кишечник постоянно расползался, шунты забивались сгустками отторгнутых тканей, и в конце-концов сердце просто остановилось. После часа реанимационных мероприятий врачи были вынуждены констатировать необратимые изменения в мозге и отключить аппаратуру.
Проводить погибшего среди домашних стен собрались все, кого опалило войной. Молча мы стояли рядом с печью крематория и смотрели, как пляшет жаркий огонь в крошечном окошке, пожирая друга и товарища. Мы потеряли очередную частичку души, получив лишь пустоту взамен. И молились за десантника, который шагнул на другую сторону, вслед за сотнями других. Пусть земля тебе будет пухом, а ветер подарит твоему пеплу веселую песню, брат. Мы не забудем тебя…

Я стоял у приоткрытого окна и дышал влажным воздухом, слушая дождливую капель на улице. Завтра меня ждала медицинская комиссия. Половину из ребят уже перебросили обратно на базу резерва, проходить курс реабилитационной подготовки перед возвращением в строевые части. В госпитале остались лишь по большей части комиссованные и вновь прибывшие раненные, вывезенные из зоны боев. Моя же судьба решалась завтра утром.
Но я думал не об этом. Мне показалось, что большая часть людей в халатах, столкнувшихся с нами, чуть-чуть изменили свое мнение о происходящем. И хотя бы перестали развешивать надуманные политологами ярлыки. По крайней мере, группу молодежных активистов-агитаторов просто выставили за порог госпиталя, когда они сунулись сюда с ворохом глянцевой макулатуры. Желанные гости полгода тому назад, сегодня лишь бессильно матерились за оградой, щедро умытые налетевшей грозой.
Похоже, мы сможем вернуться домой, где нас не только будут проклинать, но и попытаются понять. Не все, но хотя бы кто-нибудь… Оказывается, у жестяных солдатиков тоже бывают лица. И с нами можно разговаривать. Если чуть-чуть присмотреться. Чуть-чуть, самую малость. Заглянуть в души плоских металлических героев, выстроенных на столе.
А если скосить глаза вправо, то в самом конце бесконечной колонны можно увидеть долговязую фигурку с косо раскрашенным ранцем и блеклым красным крестом на облупившейся краске. Это я — младший лейтенант четвертой роты сводной бригады войск специального назначения. Макс Убер, жестяной солдатик на чужой войне.

На мою переаттестацию собралась огромная толпа. Груда тыловых чиновников в погонах горели желанием полюбоваться «клоуном», который не только вернулся живым из мясорубки на архипелаге, но и вновь просился обратно. При этом не смог сдать ни один из нормативных тестов и провалил собеседование на профпригодность. Такое шоу показывают редко, поэтому центральный зал штаба бригады спецназа был забит под завязку. И главную роль в представлении отдали мне.
Я устроился на скрипучем стуле и с интересом слушал бубнящий голос секретаря, зачитывавшего мое лично дело. Из вороха канцеляризмов периодически вываливалось:
— Поощрял неуставные отношения… Проявил неуважение к старшему по званию… Неадекватен во время боевых действий… Утеряно имущества на сумму…
Зал тихо гудел, сопровождая почти каждую фразу ехидными шипящими комментариями. Но я ждал главного: когда в бой вступит главная артиллерия. Генерал и его замы умчались в боевые части, которые переукомплектовывали по четвертому разу за полгода. На базе резерва остались лишь мелкие пешки, рангом не выше полковника, купившие правдами и неправдами бронь. Как любили говорить мои сослуживцы: «Главные уроды и плесень сейчас обитают за пределами подлета гаубичного снаряда. Загляни в тыл — и увидишь реальную армию во всей ее красе». Правда, с приходом хунты ряды зажравшихся тыловиков чуть-чуть почистили, но оставшийся балласт до сих пор считал, что именно они решают, кому и как надо служить и умирать.
Наконец, утомившись бухтением секретаря, председатель аттестационной комиссии встал, выложив круглое брюхо на покрытую зеленым сукном столешницу, и требовательно побарабанил наманикюренными пальцами по хрустальному стакану:
— Спасибо, господин капитан, мы услышали достаточно. И как написано в заключение медицинской комиссии, младший лейтенант не адекватен. Он не выполняет приказы, нарушает субординацию и позорит звание офицера! Поэтому я предлагаю…
— Что вы сказали про честь офицера? — поинтересовался я, медленно встав. — Можно еще раз, я не расслышал.
— Вы. Позорите. Честь. Офицера. Войск. Специального назначения! — радостно продекламировал полковник, гордо выпятив брюхо вперед.