Долететь и … Тетралогия

бы знал…
Эркмасс стоял рядом, словно парализованный. Он побурел от прилившей к голове крови. Рука сама собой то вытаскивала до середины лезвия меч из ножен, то вставляла его обратно. Такого позора он не ожидал. Случись битва, и погибни половина из его панцирников, прямо у него на глазах, в бою, ей Богу это было бы лучше! Смерть в сражении – это почет и добрая память товарищей, но такое….
– Ничего, – сказал Эвин, понимая, что творится в душе его нового господина. – Ничего. Эти ушли – других поймаем!
Левый берег Днепра.
Туземный военный лагерь.
Не дожидаясь, когда туземцы придут в себя, мы, что есть сил, рванули в сторону, думая только о том, чтоб между нами и кучей поверженных врагов оставались палатки. В нашем бегстве не было ничего позорного. Главное мы сделали – приговоренный к казни туземец трюхал гдето на лошадке и я надеялся, что у него хватит ума разобраться с веревками, что связывали ему руки.
Назад мы посмотрели, только добежав до кустов.
Куча поверженных колдовством панцирников уже расползлась, и теперь туземцы, еще не исчерпавшие своей энергетики, бестолково бегали около веревки, причем никто вроде бы не решался за неё взяться. Переводчик, пополнив словарный запас, уже вполне осознанно сыпал проклятьями, что проигравшие щедро отпускали в наш адрес.
– Вот и делай добрые дела… – сказал Чен, приходя в себя. Он одновременно дышал и ощупывал себя, словно не доверял внутренним ощущениям. – Честно говоря, я думал все будет попроще… А вообще все неплохо кончилось…
Ктото из главных пришел в себя и начал командовать. Видимые сквозь ветки туземцы прекратили бегать и стали в широкий круг. Никак не уймутся. Я понял, что эти себя еще покажут! Вот уж, действительно, упрямство достойное лучшего применения.
– Кончилось? – удивился я. – Ничего не кончилось. Раз уж взялись делать добрые дела, то придется до конца идти…
– До какого такого конца? – переспросил настороженно Чен. Он не удивился. Всетаки пол года в одной упряжке заставили его понять мой характер.
– До самого победоносного, – отозвался я, еще и сам не понимая, что кроется за этими словами.
Левый берег Эйбера.
Лагерь Имперской панцирной пехоты.
Растерянность висела в воздухе, словно гнусный запах гнилого болота. В повисшей тишине никто не решался подать голос. Латники неуверенно дергались из стороны в сторону, не зная то ли бежать и ловить, то ли ждать монахов, чтоб те сплясали чтонибудь успокоительное. Эркмасс с бурым от гнева лицом хватал воздух, словно выброшенная на берег рыба и тут Средний Брат Терпий вскочил на телегу. Вытянувшись там с рукой, поднятой в небо, словно самого Карху брал в свидетели, закричал:
– Горе притаилось рядом с нами! Горе такой глубины, что и за год ковшом не вычерпать! Бойтесь, люди! Бойтесь и готовьтесь к испытаниям, что угодно было дать нам Всеблагим!
Слова вылетали из него с трудом, но вниманием слушателей он владел вполне. При таких словах не было ему необходимости изучать риторику. Слова шли от сердца и панцирники это чувствовали. Он не мог остановиться. Благоговейный ужас распирал монаха и вырывался на волю грозными словами.
– Предвещаю пришествие дьявола Пеги! Предвещанию испытание, под которым в угоду Кархе, треснет не один хребет и не один лицемер, не признающий силы Братства, уйдет с дымом в соленую обитель Зла! Горе неверным! Горе сомневающимся! Горе опоздавшим взыскать милости и силы Братства!
Он говорил и слова, словно ужасптицы вылетавшие из него, уносили каждое частицу монашеского страха… Он освобождался от ужаса, выплескивая его в толпу и та примолкла, завороженная страшными словами. Люди прижимались друг к другу, ища поддержки в надежном плече соседа.
Это было мгновение безвластия. Не было сейчас меж ними власти большей, чем власть страха!
Оттолкнув столбом стоявшего Младшего Брата Пэха, Терпий развернул деревянную раму с серебряным билом и ударил в звонкий метал…
– К покаянью! К покаянью!
Левый берег Днепра.
Полтора километра левее туземного военного лагеря.
Войдя в лес, мы отключили невидимки. Лагерь я уже не видел, но что туземцы заняты делом, знал абсолютно точно. После первого удара звяканье уже не прекращались, наполняя ритмом ритуальной пляски воздух вокруг нас. Этот звук переплетался с ветвями, скользил мимо огромных замшелых стволов и даже, словно капли дождя, спрыгивал с листка на листок. Свет уже подобравшегося к зениту солнца разбавлял эту смесь звуков и запахов и придавал происходящему оттенок варварского праздника. На мой взгляд, странно было туземцам плясать после того, что случилось, однако имто лучше знать, как тут отмечают встречи с аварийными комиссарами.
– Раззадорили