Дом потерянных душ

не возвращался. В спальне появился запах гниения. Этот тяжелый запах — запах смерти — шел изо рта задыхавшейся девушки. Ситон по-прежнему не решался переступить порог. Однако во что бы то ни стало надо было отобрать у нее радио. Она же, словно прочитав его мысли, снова нажала на кнопку, и Сэнди Денни запела «Кто же знает, куда время исчезает?»
Сара бросила на Ситона хитрый взгляд.
— Они-то знают, куда время исчезает, — сообщила она. — Им до смерти хочется рассказать.
И Пол Ситон сбежал.
Мейсон нашел его на парковке у паба Ситон сидел за рулем «сааба», уже пристегнутый, но с незаведенным двигателем Мейсон открыл дверцу машины и тяжело опустился на пассажирское сиденье рядом с Ситоном. Оба насквозь промокли под холодным дождем, пока добирались сюда от дома Мейсона. В машине играло радио. Это был джаз, вялая, словно специально предназначенная для предрассветного часа мелодия, слегка приправленная бодрым ритмом бибопа. В руках неизвестного виртуоза тромбон звучал совсем как тенор-саксофон, с такими же переливами и так же мелодично.
«My Funny Valentine»,

— подумал Мейсон и взглянул на Ситона.
Он в жизни не встречал такого напуганного человека.
— Сигарету?
— Не курю.
— Я тоже, — сказал Мейсон, затягиваясь. — Пять лет как бросил. Прочитал книжку Аллена Карра,

но не помогло. Это не для меня. Зато с гипнозом дело выгорело. Клиника в Лондоне, у Риджентс-парка.
— Наверное, ты действительно хотел бросить.
— Еще бы не хотел. — Мейсон набрал в грудь побольше воздуха. — Это стоило мне руки и ноги. Но все ж не зря.
— Поздравляю.
— Было бы с чем, — сделал резкий выдох Мейсон. — Спасибо, что подождал.
— Просто не решил пока, куда ехать.
Мейсон кивнул, изо всех сил стараясь взять себя в руки. В случае необходимости он мог бы вытащить Ситона из машины, оглушить его дубинкой, предусмотрительно сунутой в карман куртки, и приволочь его обратно к себе, на «Гребень волны». Этот засранец никуда не уедет, пока Саре не станет лучше. Если, конечно, он действительно может хоть что-то сделать.
— Ладно, — снова кивнул Мейсон. Он сунул руку поглубже в карман и потрогал кожаную рукоятку дубинки. — Ладно.
— Как сестра?
— Ввели снотворное. Сиделка — просто героиня.
— Я немного растерялся, — признался Ситон. — Ненадолго. Еще минута — и я в полном порядке.
Мейсон разглядывал тлеющий кончик сигареты. Машину раскачивало от порывов ветра.
— И музыка.
— Одни самоубийцы, — объяснил Мейсон. — Иэн Кертис повесился. Ник Дрейк сидел на колесах. А певичка из «Фэйрпорт конвеншн» бросилась в пролет лестницы.
— А ты, оказывается, знаток…
— Этого не узнаю, — кивком указал на радиоприемник Мейсон.
— Фрэнк Росолино. Тромбонист. Когда-то его имя гремело по всему Западному побережью по меркам бибопа А это значит, что он, будучи виртуозом, с трудом сводил концы с концами. В эпоху Джеймса Тейлора, «Иглз» и «Братьев Дуби»

таков был удел многих джазовых музыкантов.
Мейсон хорошо знал, что иногда страх именно так действует на людей: они становятся излишне говорливыми, словоохотливыми. Некоторых потом просто не заткнуть.
— Ты разбираешься в джазе, Пол?
Ситон кивнул и добавил:
— Радио включилось в тот самый момент, когда я сел в машину.
— Фрэнк Росолино тоже покончил с собой?
— В один прекрасный вечер. Но сначала застрелил своих сыновей. Когда те спали.
Ситон хотел было включить «дворники», но бессильно опустил руку. Звук тромбона затих, и после паузы раздался печальный блюз. Мейсон сразу узнал Роя Бьюкенена.

Мейсон испугался, что звук, того и гляди, усилится. И уж этого он точно не перенесет.
— Пока я шел за тобой под дождем, я прикидывал вероятность такого рода совпадений в тематике песен по радио у сестры.
Ситон обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.
— Нелепо, — сказал он. — Это я насчет вероятности. Я, конечно, не счетовод. И ставок не делаю. Но мне все же кажется, что просчитать это невозможно.
Мейсон кивнул. Блюз Роя Бьюкенена теперь доносился будто из другого мира, будто его старенькая гитара вконец расстроилась.
Мейсон не напрасно обхаживал сиделку. К моменту их возвращения Сара уже снова впала в забытье и теперь, обессиленная, забылась тяжелым сном. Щеки ее отдавали нездоровой желтизной. Сиделка осторожно забрала радио и выдернула шнур из розетки. Она вручила приемник Мейсону. При этом на лице ее было написано