Дом с мезонином в наследство

юной зеленью. Это уж потом Тина с Антоном спохватились и ругали себя последними словами, что не отнеслись должным и серьезным образом к коварным устремлениям своей молодой родственницы. Думали, так, болтает девчонка попусту, строя планы насчет профессорского замужества. А получилось и впрямь так, как Мисюсь и задумала- голову Илье Михайловичу сразу и напрочь снесло. До такой степени снесло, что пришел он как–то к Антону Павловичу за советом, то есть о разводе заговорил. Тот только за голову схватился, ужаснувшись…
 В общем, скандал назревал еще тот. А самое нехорошее – грозил перетечь своим аморальным, страстно осуждаемым обществом в те годы адюльтером уже и на кафедру, и мог очень плохо кончиться для них для всех. Потому что, как ни крути, а Мисюсь была членом семьи уважаемого Антона Павловича Званцева, и он тоже был за эту так называемую «аморалку» в большом ответе. Да и Тине бы достался от этой истории свой хороший кусок неприятностей – погнали бы из университета молодого преподавателя Званцеву, как и положено, по какой–нибудь очень уважительной причине, которая для таких случаев всегда заранее и бережно заготовлена бывает.
 Положение спасла жена Ильи Александровича. Бывают на свете, слава богу, такие умные жены. Быстренько воспользовавшись приглашением Рижского университета, бросила она в один день все и уехала туда на целых полгода, и Илью Александровича с собой утащила, правдами и неправдами выхлопотав и для него семестр лекций по зарубежной литературе. Там Илья Александрович и прозрел благополучно, и одумался. И очень своей мудрой жене впоследствии благодарен был…
 Антон Палыч долго потом на свояченицу сердился за эту историю. Как бы там ни было, а хорошего друга потерял. Потому что хоть и обошлось все хорошо, а осадок в душе остался. Тот самый осадок, который всю дружбу под корень разрушить может. Хотел даже в первом, самом яростном гневе Мисюсь обратно в Белоречье спровадить, но довольно быстро поостыл. И Тина за сестру просила – жалко девчонку стало. В самом деле, глупая еще. Да и сама Мисюсь после этой истории испугалась, притихла совсем, как мышка. После ноябрьских праздников и впрямь пошла на подготовительные курсы при университете, и даже однажды – о чудо! – поднялась к Антону Павловичу в мезонин и попросила дать ей почитать чего–нибудь из классики…
— Неужель и вправду поумнела? – насмешливо спросил он, доставая с полки Пушкинские «Повести Белкина». – На, почитай вот «Барышню–крестьянку», что ли… Та еще хитрюга была эта барышня, вся в тебя…
— Да я не хитрюга, Антон Палыч! – обиженно подняла на него глаза Мисюсь. – Просто… Просто вы меня не понимаете совсем… Ни вы, ни Тинка…
— И в чем это, интересно, мы тебя не понимаем?
— Ну, не всем же дано книжки любить. А вы только по себе о людях судите! А может, у меня другие какие способности? А вы – книжки да книжки…
— А что… Может, ты и права, слушай… — задумчиво и внимательно на нее глядя, произнес Антон Палыч. – И даже определенно права… Чего это мы к тебе так с этим чтением привязались?
— Ну так и я говорю…
— Тогда скажи – чем бы тебе хотелось заниматься? Вот скажи четко и определенно – чем?
— А вы сердиться не будете?
— Нет.
— Точно?
— Слово даю!
— Ну, тогда… Вот вы бы меня машину вашу водить научили, вот это было бы здорово…
— Машину?! – опешил от такого неожиданного заявления Антон Палыч. – Ну, Мисюсь, не знаю… Это ты у Тиночки сначала разрешения испроси… Чего это тебе вдруг такая фантазия в голову пришла?
— Не знаю! Хочу, и все! Давно хочу. Даже во сне вижу, как я руль кручу…
— Ну что ж, хорошо… — грустно–снисходительно усмехнулся Антон Палыч. — Машину так машину. Вот завтра прямо и начнем, если Тиночка возражать не станет…
 Тина нисколько против нового увлечения Мисюсь не возражала. Очень тяжело пережив историю с Ильей Александровичем, она даже обрадовалась такому повороту событий. Тем более видела, как и сам Антон идеей этой неожиданно вдруг увлекся – свояченицу вождению научить. А уж про Мисюсь и говорить было нечего. Совсем будто подменили девчонку – и глаза интересом загорелись, и способности к новому занятию откуда ни возьмись проявились у нее недюжинные. Схватывала все с лету, ученицей была прилежной, чем вызывала к себе особого рода уважение. Потому что не полагалось юным девушкам в те времена баранку крутить. Совсем не женское это было дело. Считалось тогда, что у женщин мозги вовсе не так устроены… Антон Палыч Мисюсь в этом отношении очень даже подхваливал. И даже удивлялся восторженно, насколько она способной автомобилисткой оказалась. И экзамены водительские с первого захода