Нежданные гости порвались в жизнь Валентины Званцевой, принеся с собой холодный ветер прошлого. Дети бывшего мужа приехали сообщить о его смерти. Это значит, что теперь предстоит борьба за наследство — большой «чеховский» дом с мезонином. Визит родственников пробуждает воспоминания о любви и страшной обиде: мужа увела родная сестра-завистница. Тина с трудом возвращалась туда, где была счастлива и откуда уехала после предательства. У нее нет сомнений, как поступить со своей долей наследства, но сумеет ли она простить сестру, которой предательство не принесло счастья? И сможет ли сама вновь стать счастливой?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
домиком. Потом медленно взял в руки тонкое Тинино запястье, профессионально–привычно сложил пальцы на том самом месте, где обычно медики определяют у больного частоту сердечных его колебаний. Тут же и глаза его вмиг посерьезнели, и пробежала по лицу уже настоящая, совсем не смешливая озабоченность:
— Тинк, а с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь вообще? Не нравишься ты мне сегодня…
— А что такое?
— Да ничего… Бледная ты какая, помятая будто. Горох на тебе мололи всю ночь, что ли? Или опять не спала? Меня, ты знаешь, еще со вчерашнего дня смутные насчет тебя сомнения грызут…
— Ой, да ну тебя… С чего это ты вдруг?
— Не знаю, Тинка. Вчера будто сердце прыгнуло — случилось у тебя что–то. А поскольку я врач и знаю, что сердце человеческое ни с того ни с сего никуда прыгать не может, то я и сделал вывод, что эти самые «того» и «сего» именно с тобой и приключились. От любимой женщины всякое мужское сердце способно вмиг импульс принять, знаешь…
— Леня! Прекрати! Чего это с тобой сегодня? Прекрати… – резко отмахнулась от него Тина и повернулась к плите. Открыв крышку большой жаровни, начала старательно помешивать в ней жаркое. Хотя чего там его помешивать — оно давно уже было готово к семейному за столом употреблению. И мясо было нежным и мягким, и картошка напиталась его соком вволю…
— Это ты чего прекратить требуешь, Тинк? На что рассердилась так? На «любимую женщину», что ли?
— Ну да… Договорились же…
— Да ладно… Далось тебе это «договорились». Сколько лет уже только и делаем, что договариваемся, и все никому не впрок…
Он замолчал на полуслове, досадно поморщился и уставился обиженно куда–то сквозь нее. Потом, будто спохватившись–опомнившись, быстро улыбнулся и подмигнул ей весело. В самом деле, зачем ей знать, чего впрок, а чего не впрок? Зачем ей знать о мучительных его с Полиной домашних ссорах–диалогах? Пусть уж думает, что и впрямь эти «договоренности» помогли как–то бывшей ее подружке, а его законной, стало быть, жене. И не дай ей бог услышать хоть одну их такую ссору…
— …Поль! Ну ты же и тогда знала, что я ее люблю! Чего ты от меня хочешь–то? Ну, давай я уйду, раз тебе так тяжело–невыносимо…
— Куда уйдешь? К Тинке? Совсем меня опозорить хочешь? – злобно на него глядя, тихо–страдальчески вопрошала Полина. – Нет уж, дорогой! И не мечтай даже! Не буду, не буду перед людьми брошенкой ходить, как Тинка твоя! Ведь муж–то ее тогда бросил! Бросил! Променял на Мисюську, помоложе себе выбрал! Ходит тут по Белоречью гордячкой, а на самом деле кто она? Обыкновенная мужняя брошенка! А я такого перед людьми позору не вынесу, не заслужила я его! Понял? Не заслужила! И не смей мне тут… Уйдет он, видишь ли…
— Поль, ну что ты несешь, ей богу…Вы же подругами были…
— Ой да при чем тут это! Я–то в чем виновата, что она матерью–одиночкой при живом муже оказалась? Это ж ты у нас такой добрый, пожалел… Он вот бросил, а ты и рад бы стараться подобрать, да? Ходишь вокруг нее кругами…Перед людьми же стыдно! Ладно бы перед молодой бабой какой выкаблучивался, я бы еще поняла… А что? Все мужики гуляют, ничего страшного в этом нет! А тут… Столько лет уже…Как телок ты к тому двору привязанный…
— Поля, прекрати! Ну зачем ты, да еще при Вовке!
— А пусть, пусть знает, какой у него отец–бабник! Пусть знает, его отец от чужой бабы ребенка больше любит, чем от законной жены родного сына! Да тебе и всегда было на нас наплевать! Живешь с нами, как чужой гость какой… Не могу, не могу больше! Ненавижу, видеть тебя не могу! Так нельзя, нельзя больше…
А дальше происходило все так же одинаково–грустно, как и повторяющийся из раза в раз и до оскомины уже приевшийся этот диалог. Полина начинала рыдать короткими и отчаянными всхлипами, а он, хлопнув дверью, уходил во двор. И в который уже раз принимал для себя решение – вот сейчас соберется с духом и уйдет. Пусть не к Тине, раз так святы для нее глупые эти «договоренности», пусть в никуда, но все равно уйдет! Так действительно больше нельзя, права Полина…А возвратившись домой, натыкался взглядом на искательно–виноватую, робкую улыбку жены, замешанную то ли на любви, то ли на страхе перед женским горьким одиночеством, то ли на отчаянном нежелании быть героиней обязательно–пресловутой людской молвы, называющей всякую безмужнюю женщину «брошенкой»… Кивнув головой в сторону кухни, Полина лишь произносила тихо:
— Там, на столе, банка козьего молока стоит. Возьми, я для Анютки Тининой приготовила. Вчера видела ее на улице – бледная такая…
Сердце у него тут же и сжималось – жалко становилось жену, хоть реви. Добрая ведь баба! Чего себя так изводит, зачем… Оно,
