Дом у кладбища

к Паддоку с течением времени все усиливалась – быть может, в ответ на бунт мисс Гертруды, которая сочла нужным обращаться со злосчастным изгоем подчеркнуто любезно. Несмотря ни на что, Паддок не расположен был унывать. Напротив, он был счастлив и не досадовал на второго собеседника мисс Гертруды, Мервина, даже когда тот попросил у своей соседки по столу позволения прислать ей портфель с зарисовками, которые он сделал в Венеции, и это предложение было с благосклонной улыбкой принято. Во время ужина по просьбе генерала лейтенант с большим успехом спел соло, а позже, когда гости собрались вокруг камина, сымитировал игру Барри в «Отелло», что заставило мисс Бекки вновь переместиться в дальний конец комнаты, поскольку она дарила свои симпатии (причем с большой горячностью) отнюдь не Барри, Вудворду и театру Кроу-Стрит, а, напротив, – театру Смок-Элли и Моссопу. Все дублинские дамы, а также все прочие приверженцы театра по всей стране, разделились в то время на два яростно враждовавших лагеря.
– Те, кто учредил Кроу-Стрит, – заявила тетя Ребекка, – имели целью погубить старый театр, руководствуясь алчностью или охотой до чужого добра, как вы говорите, – (Паддок по этому поводу не произнес ни звука), – но алчность, принято считать, есть не что иное, как идолопоклонство. И нечего на меня таращиться. – (Паддок и вправду таращился.) – Я полагаю, вам случалось хоть раз в жизни взять в руки Библию, сэр. Так вот, любой разумный человек в королевстве, будь то мужчина, женщина или ребенок, скажет вам, что это есть зложелательство, а зложелательство, как говорит Священное Писание, равносильно убийству. Впрочем, припоминаю, что лейтенанта Паддока этим, скорее всего, не остановишь.
Пока мисс Бекки не умолкла, щеки Паддока заливала краска, а кругленькие глазки округлялись все более; он не находил возражений, поскольку раньше ему ни разу не приходило в голову применить к заведению господ Барри и Вудворда такие понятия, как «идолопоклонство» и «убийство». Пораженный немотой, он смог лишь воспользоваться советом, который давал людям в его положении лорд Честерфилд, да и то частично: забыв изобразить улыбку, он отвесил очень глубокий поклон. Вслед за указанным жестом смирения враждебной стороне оставалось лишь также сложить оружие – si rixa est

.
Дейнджерфилд тем временем успел откланяться, за ним Мервин, потом Стерк с супругой, под конец пришел черед Клаффа и Паддока, которые медлили с уходом, сколько дозволяли приличия. Две-три небольшие коллизии не испортили маленькому лейтенанту настроения, он был счастлив и влюблен как никогда. На обратном пути оба сослуживца предпочли разговору приятные размышления.
В голове Клаффа зрели планы, касавшиеся двадцатитысячного состояния мисс Ребекки, к которому добавлялись еще и сбережения. Клаффу было известно, что в юности сестра генерала отвергла ряд блестящих предложений, но что было, то прошло, с сединой приходит мудрость, – чем старше невеста, тем она покладистей, – а мисс Бекки из тех женщин, что способны зажечься, и ради своего каприза пойдет если не на все, то на многое. Клафф знал также, что соперников у него нет, а сам он строен, недурен собой, приятен в обращении, достаточно молод, чтобы внушить женщине соответствующие чувства, но и не слишком юн для брачного союза с особой в возрасте мисс Бекки. Разумеется, на такое дело нельзя было решаться очертя голову. Мисс Бекки… чего греха таить, с чудинкой. Раздражительность, эксцентричные вкусы… возраст, своенравие… вот и все, пожалуй. Но с другой стороны – такая непоколебимая и приятная реальность, как солидная денежная сумма; помимо того, при желании мисс Бекки умеет блеснуть благородными манерами и принять вид настоящей леди, которая не идет, а плывет, невозмутима, обходительна, умеет обращаться с веером, вести беседу, принимать гостей, словом, – мечталось Клаффу – в качестве миссис Клафф своими haut ton

поразит сослуживцев супруга в самое сердце.
Оба воина рука об руку вступили на залитый лунным светом мост и, не сговариваясь, свернули к зубчатому ограждению. Паддок, устремив взгляд выше по реке, где лежал Белмонт, потихоньку нежно вздохнул. Клаффа занимали все те же мысли, и чем дальше, тем больше они ему нравились.
Оба мечтателя стояли, обратясь к Белмонту, слушали приглушенный рокот реки и не видели ничего, кроме темной синевы, звезд и черных контуров нависших над мостом деревьев. Потом потянуло холодом, и влюбленный Клафф, который ценил уют и был знаком с подагрой, внезапно вспомнил, что ему следует пребывать не здесь, а в постели. Он встряхнул Паддока, и они зашагали вперед, к «Фениксу», где