Доминика из Долины оборотней

щёки, лоб… Мне протирали лицо, и это было приятно, но я хотела пить!
– Как? Ты же сам видел – она перекусила три зонда, и та же участь едва не постигла мои пальцы! Зонд через нос тоже не проходит – её организм сопротивляется инородному вторжению. Физраствор внутривенно тоже не получается ввести – он просто не проходит в вену, словно там какая-то преграда. Словно её организм не принимает ничего извне, защищается. Я испробовал всё, что мог!
– Должен быть ещё какой-нибудь способ, – это уже голос отца. Моё сознание, словно заржавевший подшипник, ворочалось всё быстрее, пока ещё со скрипом, но окружающее я осознавала всё яснее. – Может, просто налить воды ей в рот?
Да! Да, налейте воду мне в рот, ну, пожалуйста!
– Нет, – возразил дядя Джеффри, и я едва не застонала от разочарования. Точнее – я попыталась застонать, но у меня не получилось. – Пока она без сознания, то просто захлебнётся. Может быть, попробовать клизму?..
Я была согласна уже и на клизму, когда ткань снова скользнула по моим губам. Пытаясь ухватить хоть немного влаги, я сумела чуть пошевелить губами, и ткань замерла, а потом вновь скользнула по ним, прижавшись чуть сильнее, так, что несколько капель проскользнули в мой пересохший рот. Горло судорожно дёрнулось, хотя до него ничего не дошло.
– Вы видели? – радостный крик Фрэнка. – Вы это видели?
– Что? – Сразу несколько голосов.
– Смотри́те! – Ещё несколько капель упали мне в рот. – Она глотает! Она очнулась! Солнышко, если ты меня слышишь, дай знак.
Знак? Как? Я попыталась что-то сказать, но горло отказывалось издавать хотя бы звук. Губы тоже отказывались шевелиться. Веки, по моим ощущениям, были распухшими и слипшимися. А всё тело было словно налито свинцом. Я честно попыталась пошевелить хоть чем-нибудь и, видимо, мне это удалось.
– Вы видели? У неё ресницы дрогнули! Я уверен, она нас слышит. Солнышко, ты сможешь попить?
Смогу! Конечно, смогу! Именно это я пыталась крикнуть, но издала лишь какой-то даже не стон, а едва слышный скрип. Но и этого, видимо, Фрэнку было достаточно, потому что между моих губ втиснулась металлическая трубочка, из которой в мой рот полилась божественно-прохладная вода. Я стала жадно глотать спасительную влагу, пока не раздались характерные хлюпающие звуки, с которыми из стакана через соломинку высасываются последние капли. Трубочка исчезла. Всё? Это всё? Но мне мало! Освежившемуся рту хватило сил едва слышно выдохнуть:
– Ещё…
– Конечно, ещё, конечно, ещё, пей, Солнышко, сколько хочешь, – раздалось надо мной счастливое воркование, а трубочка вновь коснулась моих губ.
– Не увлекайтесь особо, – снова голос дяди Джеффри. – Если выпить слишком много и слишком быстро, Ники может вытошнить.
– А мы легонечко, по чуть-чуть, правда, Солнышко? И нас не вытошнит.
Я не хотела терять и капли драгоценной влаги, поэтому послушно сбавила темп, и старалась подольше задерживать воду во рту, прежде чем сглотнуть. Прохладная ткань вновь заскользила по моему лицу, принося краткое облегчение, но всё остальное тело продолжало плавиться от жара. И ещё этот шум. Зачем вся эта толпа собралась здесь, да ещё и несколько телевизоров включили в придачу – я ясно различала голос диктора новостей, какие-то взрывы, песенку Ариэль из «Русалочки»… Неужели другого места не нашлось, кроме как… А где я, собственно, нахожусь? Судя по ощущениям – я лежу, точнее – полулежу, на чём-то мягком, а судя по тому, что я слышу – нахожусь я в каком-то спортзале, куда набилась вся моя родня со своими телевизорами, пылесосами, миксерами и всем, что вообще способно шуметь. Зачем? Пусть уйдут!
Я допила второй стакан, уже не так жадно, и после исчезновения трубочки у меня во рту появилась какая-то тонкая палочка.
– Ники, не сжимай зубы, да и губы тоже, это термометр, – послышался голос дяди Джеффри.
Ладно, мне не трудно. Мои губы уже достаточно размякли и смогли осторожно обхватить хрупкую трубочку.
– Синклер? – послышался мамин голос. – Почему я здесь?
– Всё в порядке, Элоиз, ты уснула, и я перенёс тебя в соседнюю палату.
Палату? Значит, я в клинике дяди Джеффри? Но как сюда поместилась вся эта толпа? Или они просто стоят под открытыми окнами? Но зачем?
– Что с моей девочкой? Я хочу её видеть!
– Всё хорошо, Ники очнулась и уже попила, всё хорошо. Не плачь, Элоиз, всё теперь будет хорошо.
– Кризис явно миновал, – дядя Джеффри вынул у меня изо рта термометр. – Температура заметно упала. Уже сто два, а ещё утром было сто десять. (* По Фаренгейту, а по Цельсию это 38,9° и 43,3° соответственно).
– Всё равно это слишком много, – папин голос. – У нас выше девяноста при перерождении не поднимается (* 32,2 °С).
– У нас-то поднимается,