Конечно же, жанр «фэнтези» возник задолго до Толкина. Но именно он, Король, создатель удивительного мира Среднеземья, стал тем краеугольным камнем, той отправной точкой, с которых началось триумфальное шествие Маленького Народа — эльфов, хоббитов, гномов, орков, гоблинов и множества других жителей мира, существующего параллельно с нашим, — по бескрайним землям фантазии. Памяти Короля и посвящен этот уникальный сборник, собравший под одной обложкой имена, составившие золотой фонд современной фантастики.
Авторы: Нортон Андрэ, Андерсон Пол Уильям, Тертлдав Гарри Норман, Терри Пратчетт, Молзберг Барри Норман, Уиндем Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис, Сильверберг Роберт, Бигл Питер Сойер, Йолен Джейн, де Линт Чарльз, Гринберг Мартин, Бенфорд Грегори, Тарр Джудит, МакКиллип Патриция Анна, Резник Майкл Даймонд, Хабер Карен, Дональдсон Стивен Ридер, Маккирнан Деннис Лестер, Андерсон К. Лерой, Булл Эмма, Скараборо Элизабет
совершен без моего ведома. Так было когда-то у нас с Эймериком — безупречная любовь и безоговорочное доверие друг к другу. Так будет и у нас с тобой.
Она умолкла, но еще долго никто из нас не осмеливался и пальцем пошевелить. Губы мессира Жискара были приоткрыты, и он так хватал ртом воздух, будто задыхался. Я бы сказала, что он вообще был далеко не в лучшем состоянии — такими мужчин лучше не видеть.
Лиз улыбнулась с какой-то пугающей нежностью.
— Ну что, Жискар, хочешь взять меня с собой? Хочешь обрести ту славу, которую я могу тебе дать?
Он резким движением вырвался из ее рук, и от этого рывка она упала на пол.
Я бросилась на него с кулаками. Потом отвернулась и опустилась на пол рядом с Лиз. Она лежала, согнувшись пополам.
И смеялась! Смеялась точно безумная. Смеялась до тех пор, пока из глаз у нее не полились слезы.
Когда Лиз наконец перестала смеяться, Жискара рядом уже не было. Она, совершенно обессилев, прильнула к моей груди, и вскоре все платье у меня промокло от ее слез.
— Неужели ты действительно могла все это сделать? — спросила я ее.
Она молча кивнула и попыталась сесть. Я помогла ей и подала свой платок, чтобы она могла вытереть лицо.
— Я и с тобой тоже могу это сделать, — сказала она, и голос ее звучал холодно. — Я могу слышать, видеть, чувствовать любую мысль в душе любого человека. Я могу узнать о всех его надеждах и мечтах. Могу почувствовать его ненависть и его любовь, его страхи и восторги… Все на свете! — Она судорожно прижала свои тонкие пальцы к вискам. — Все!
Я обняла ее, я баюкала ее как ребенка. Не знаю уж почему, но мне совсем не было страшно. Наверное, я все свои страхи уже пережила. К тому же она ведь жила в моем доме с Михайлова дня, и если что-то и осталось от нее скрытым, так только в таких глубинах моей души, что мне и самой, пожалуй, было до них не докопаться.
Она все плакала и плакала, рыдания разрывали ей грудь.
— Я всегда была самой лучшей — так говорил мой отец. Лучшей у нас в лесу. Я могла лучше всех защитить, лучше всех умела и рушить стены, и восстанавливать их. И я лучше всех была приспособлена к тому, чтобы жить среди людей. Вот я и бросила вызов всему своему народу: нарушила запрет и вышла из леса. И в вашем мире я вполне преуспела. Я отлично научилась жить, как живут люди. Но я не могла одного: умереть, как умирают они! Этого я не могла… — Голос ее зазвенел от слез. — Я так хотела умереть вместе с Эймериком! Но не способна была даже заболеть!
— Ох, тише, тише! Грех какой! — Над нами воздвиглась матушка Адель, уперев руки в бока. Она ненадолго вышла после позорного бегства Жискара и теперь снова вернулась, похоже ничуть не смущенная произошедшим и не испытывающая никакого страха перед этой лесной колдуньей. — Знаешь, если бы ты действительно хотела броситься в могилу любимого, то уж, конечно же, нашла бы способ сделать это. В том, чтобы убить себя, не больше «не могу», чем в том, чтобы убить кого-то другого. Тут главное — «ни за что не стану» и еще «пожалейте меня, пожалуйста!»
Мне показалось, что в эту минуту Лиз могла запросто убить ее. Ох, ей бы это ничего не стоило! Но, к счастью, что-то ее остановило — что бы это ни было: «не могу», «не хочу» или же простое удивление.
Она с трудом поднялась на ноги — впервые она двигалась не так грациозно, как обычно. Даже красота ее, казалось, померкла; бледность заливала лицо, и черты его были какими-то слишком резкими, уши, нос, скулы и подбородок странно заострились…
Впрочем, матушка Адель смотрела на Лиз без малейшего сочувствия.
— Ну что, отделалась от милорда? — спросила она. — Весьма умело, надо отметить. Да он теперь скорее сам в ад спустится, чем снова в Санси вернется! Но ты, я полагаю, прекрасно понимаешь, что он может дать показания под присягой и призвать на помощь Святую Инквизицию. И уж она нас покарает, будь уверена! Да твой Жискар способен сжечь дотла весь Санси за то, что ты с ним сделала!
— Нет, — отвечала Лиз твердо. — Этого он никогда не сделает. Об этом я позаботилась.
— Хм… Позаботилась?
Даже Лиз не сумела выдержать гневный взгляд матушки Адели и прикрыла лицо руками. А потом бессильно уронила руки и промолвила:
— Я заставила его сделать только то, чего ему больше всего хотелось.
— Но ты его заставила!
— А ты бы предпочла, чтобы он вернулся сюда с огнем и мечом?
С минуту они смотрели друг другу в глаза, точно сами превратились в меч и огонь. Наконец матушка Адель покачала головой и вздохнула:
— Ладно, что сделано, то сделано. И, если честно, я бы не хотела как-то переменить сделанное. Хотя за это мне придется дорого заплатить, наложив на себя епитимью. А ты… ты, наверное, за все уже расплатилась сполна. Ведь тебе вообще не следовало покидать
