Драконы. Антология

дракона за тысячи лет… А затем на зеркальной поверхности стен замелькали картины. Да! Там был сам дракон, молодой, парящий в струях дождя над Южно-Китайским морем. Глядите, глядите, мой многократно-пра-пра-дядька несет урну с прахом собственных отрезанных гениталий, выходит из ворот Запретного города,

отправляется в Сиам! Глядите, глядите, теперь многократно-пра-дядька в Китайском квартале великой столицы Аюттхая обуздывает дракона, взбивающего пену в бушующих водах Чао-Прая! Глядите, глядите, другой пра-пра-дядюшка промывает золотоносный песок, его косица мотается вверх и вниз под калифорнийским солнцем! Глядите, глядите, еще один дядя марширует рядом с великим китайским генералом Таксином,

который вырвал Сиам у бирманцев, а после был подвергнут унизительной смерти! И глядите, глядите, уже ближе, солдат насилует мою бабку у дверей фамильного дома… глядите, глядите, мой дед стоит рядом, гнев его подавил невыносимый ужас… глядите, глядите, и это здесь… и я… отдаюсь статной Линде Горовиц на заднем сиденье ржавой «тойоты»… помешиваю в чане суп из драконьего плавника… впервые перечу отцу, получаю пощечину, рву в клочья свиток, дающий власть.
А Боб? Боб видел иное. Он слышал музыку сфер. Он видел Сикстинскую капеллу в ее первозданной красе. Он стремительно прочитывал Джойса, и Пруста, и Толстого без пропусков и редакций. И знаете, это распаляло его.
И меня тоже. Не знаю точно, когда мы занялись любовью. Возможно, когда барка достигла вроде бы предельной скорости, и я ощутила трение, и от накала тел загорелась его рубаха и мой чонсам. Голубое пламя объяло нас, и огонь был водой, и жар — холодом. Пламя сжигало мое прошлое, мечась по грязным тропам деревни предков; огонь охватил Чайна-таун, американские горки Санта-Крус засияли пурпуром и золотом под закатным солнцем, полыхал даже Запретный город, даже гигантский портрет председателя Мао, и Великая стена, и само Великое Неукротимое Срединное царство — все горело, горело, горело, все ледяное, все окаменевшее, и все потому, что я открывала новые континенты наслаждения в складках плоти Боба Холидея, столь многочисленных и запутанных, что казалось, ты занимаешься любовью с тремя сотнями фунтов мозга. И знаете, он оказался деликатным и заботливым там, где я и не мечтала; это его материнский инстинкт, полагаю, его эмпатия. Он заставлял меня чувствовать себя яблоком, в которое вонзилась стрела Вильгельма Телля, и вместе с тем свободу от гнета. О господи, я сжималась и растягивалась, превращаясь не в себя, но, знаете, все это так сложно объяснить. Мы безудержно неслись вперед сквозь туман, и пену, и огонь, и брызги, и волны, и зыбь, и соль, и лед, и ад, и жар, и свет — и вдруг…
…в самом оке бури…
…открылась глубокая щель…
И мы, обнаженные, рухнули в чан под драконьим боком, и А-Квок ножом крошил туда мясо, и…
— Нет! — воскликнул отец. — Не лей серную кислоту!
Мы тонули и всплывали в лохани с желчью, и спермой, и любовным потом, и смазкой, а тетушка Лин-Лин лихорадочно вырывала флягу с концентрированной серной кислотой у квохчущей Жасмин.
— Мистер Слон, ла! — воскликнул А-Квок. — Что вы делать, мисс Джанис? Не мочь! Не мочь!
— Вы пошли и убили дракона! — завизжал отец. — Чем нам теперь жить?
Он был прав. Некогда тверже, чем карбид титана, виток драконьей плоти буквально растворялся в затхлом кухонном воздухе; в пару, рвущемся из бамбуковых мисок с ча сиу бао,

чешуйки превращались в кольца радужного света; как и все архетипические создания, дракон возвращался в царство легенд.
— Ох, папа, не суетись по пустякам, — сказала я и удивилась, когда он тут же умолк. — Мы сегодня все-таки сварим суп.
— Хм, хотелось бы узнать как. Ты в курсе, что отсутствовала три недели? Сегодня опять среда, и очередь за супом из плавника дракона растянулась до самого Куриного переулка! Среди клиентов витают слухи, что суп сегодня особенно хорош, и я не собираюсь выходить на улицу и сообщать, что обед перенесен по случаю дождя, мол, заглядывайте в другой раз.
— Кстати, о дожде… — Пробормотала тетушка Лин-Лин.
Действительно, пошел дождь. Мы слышали, как он стучит по рифленым железным крышам, каскадом низвергается на улицы, полощет навесы, плещется в тупиковых каналах, бежит по аллеям.
— Папа, — сказала я, — мы сделаем суп. Это будет последний и наилучший суп клана Лим.
А потом — ибо Боб Холидей и я все еще оставались сплетены друг с другом и его плоть все еще пульсировала в моей плоти, истекая наслаждением, как грозовые тучи в небесах ливнем, — мы поднялись,