Древняя кровь

звон клинков, дороги, серые плащи и еще про что-то подобное. Неплохо запели, надо отдать должное. Одна из новеньких, длинная и худая, как сосновый ствол. Голос бархатный, но песня какая-то мрачная. «Короче, все умерли», как говорит в таких случаях Мишка. И глаза при этом… словно ее в это время Леня пытает всеми ранее пропетыми способами. На кого-то она похожа. Вспомнить еще бы, на кого?
Нет, не припоминается. Наверное, что-то неуловимое, как бывает у дальних родственников. Рядом поставь — все заметят, а вот так сразу… Но Древняя Кровь в ней точно есть. Даже по двум линиям. Европа, северо-запад — «Высокий Народ», и наша родимая, лесная среднерусская, вон какой «хвост» пепельно-русый. Верхним зрением… Нет у него теперь верхнего зрения. Да и вообще, теперь Олег сам будет высматривать «своих». Со временем, может, и на нее внимание обратят. Сделают из менестрельши знахарку, раненых лечить…
Ленька перебил, дотянулся через стул, не дал дослушать:
— Ты чего сегодня один?
— А с кем мне теперь быть?
— Поня-а-атно… С чего это у вас?
— Слушай, давай не будем об этом. Так получилось. Не сошлись характерами. Лучше сейчас, чем через десять лет.
— Это точно. Не расстраивайся, бывает. Какие наши годы! Только глупостей не наделай.
— Я что, похож на молодого и глупого?..
— Ну, на молодого уже не очень, а вот… Ладно, ладно, шучу!
— Шуточки у тебя, отец-пустынник… Обратно туда тебя с таким юмором! — Почему Леню прозвали Пустынником, не знал никто. Вполне возможно, что он и сам забыл. По крайней мере, на все расспросы каждый раз отвечал новой версией. Но отзывался на прозвище чуть ли не быстрее, чем на имя. Даже на концертах и местном телевидении выступал без фамилии.
Гитара тем временем переместилась куда-то ближе к середине длинного ряда стульев.
— …Это песня не моя, а Юрия Шевчука, называется она «Мертвый город на Рождество»…
По всему телу Александра пробежали ледяные муравьи — от ног к затылку. Слышал он уже эту песню — не всю и краем уха.
Некогда было вслушиваться, а жаль. Или к счастью. Парнишка, взявший гитару, явно хотел связать рыцарские битвы с современной войной, горевшей и корчившейся у подножия Кавказских гор… Ты воевал, парень? Или просто переживаешь за ребят? Всё равно спасибо. Это о другом городе, о случившемся гораздо позже, но и про нас тоже…

«Не пройти мне ответом там, где пулей вопрос…»

…— Уйди, салага! Сиди, не высовывайся…. твою пере…!!! Без вас тут!.. — «Дед», двадцати лет от роду, не договаривает, коротко и неприцельно строчит по нависшей над казармами «многоэтажке». Грохот, еле слышный звон катящихся гильз. Красные искры трассера — рикошет, в бетон ударило. — Кому сказал, пошел на…!!!
— Меня взводный послал! — Тут же доходит двусмысленность ответа. «Дед» не обращает внимания, следит за темными окнами. Ночь не кончается — сумасшедшая ночь, начавшаяся трое суток назад.
Никто не отделял опытных от новичков, никто не уводил «салаг» в безопасное место. Не стало их, безопасных мест, когда толпа перекрыла грузовиками, тракторами и собой все выходы из части и потребовала сложить оружие. Сегодня, в полночь, начался прорыв навстречу подходившим из Союза войскам. Танкисты застряли на баррикадах где-то в городе, километрах в трех — временами доносился сердитый рев моторов и перестук пулеметов. А по воротам, по казармам, по санчасти с окрестных домов стреляли, стреляли, стреляли…
— …тебя с твоим взводным! Сиди за углом, «рожки» набивай! — Снова очередь. Еле слышный хлопок над головами. — Ага, падла, вот ты где!
Автомат в руках «деда» дергается, втыкает быстрые алые иглы в блестящий квадрат. Тот на глазах темнеет, роняет осколки зарева вдоль стены — не сразу понял, что это падает разбитое стекло. Правее блеснуло — почему-то белесо-голубым или так кажется? Автомат замолчал, «дед» пошатнулся, прислонился к стене. Тихо захрипел, выдавил из себя: «Попали», — и сполз вниз.
Александр вскинул свой «акаэс», одной отчаянной очередью выпустил магазин по окну справа. Лихорадочно рванул из рамки приклада индпакет:
— Ребята-а! Митяя ранило-о!

«…С Рождеством вас, железо! В подвале темно. Сколько душ погубило напротив окно?..»

…Четверо, пригибаясь, тащили носилки с пятым. Приостановились. Впереди, за углом казармы — пустое пространство, дальше — заборчик и сквер перед санчастью.
— Прикройте! Ну, раз, два… пошли! Эх, мать…!!!
Казарма словно взорвалась. Дом напротив осветило дрожащее розовым. Огненные, грохочущие