Древняя кровь

состоящего из множества других открылась ему впервые.
Он ходил по лесу пешком, реже ездил на Гривне, человека на лошади лес опасался меньше, чем пешего. Александр долго пытался понять, в чем дело. Зайцы, лисы, даже мыши настораживались задолго до того, как он подходил. Когда ехал верхом — только косо поглядывали и бежали по своим делам.
Ответ пришел неожиданно. Александр сидел у огромного дуба, прислонившись к стволу и закрыв глаза. Сквозь дрему он слышал, как переступает неподалеку лошадь, похрупывает, срывает пожухлую траву. Вокруг шелестела мелкая живность, где-то вдали долбил дятел, попискивали синицы…
…И вдруг не ушами — позвоночником, затылком почувствовал мерные глухие удары. Туп, туп, туп, туп. Гривна фыркнула, прекратила жевывать. Лес насторожился, синицы запищали громче. Что-то жутковатое, чужое было в этом приближавшемся погромыхивании. Что-то такое, от чего могла бы встопорщиться шерсть на загривке, будь Александр зверем. Такого в лесу он еще не слышал. Не бывает в лесу таких размеренных звуков. Если лось или кабан бегут, спасая жизнь, звучит похоже, но копыта бьют о землю гораздо чаще, слышится треск кустов, тяжелое дыхание — а здесь словно механизм движется.
Тяжелые удары приближались. В кустах послышался шорох — пестренькая мышь кинулась к своей норе. Лошадь фыркнула еще раз, нервно ударила копытом. Кто-то или что-то подходит. Руку на ружье, откроем глаза, медленно, без резких движений повернем голову. Кто?
К дубу подошел небритый мужик в потертом пальто, из-под которого виднелись тупые носы резиновых сапог. Сквозь цветастый пакет проглядывали несколько горстей опят. Грибник. Всего лишь грибник?!
— Слышь, паря, я на Гнилуху так выйду, не знаешь? Говорят, там грибов этой осенью — море.
— Выйдешь, только потом свернуть надо будет. По просеке иди, до столба между шестым и седьмым участками, за ним тропа направо отходит. По ней прямо.
— Ну, спасибо, а то я на Гнилуху через эти места только раз ходил. А ты что, лесник здешний?
— Нет, я в охотхозяйстве, стажер.
— А-а, Юнату в помощь прислали! — обрадовался мужик. — Это хорошо, а то он запарился в последнее время, городских много наезжать стало. Слышь, стажер, а насчет грибов — точно ?
— Точно. По краю луга, где вырублено, смотри. Только не рви, а срезай. Нож есть?
— Обижаешь! Что ж я, без понятия! Ну, пойду я. Привет начальнику передавай, от Сереги из Терешки.
Туп, туп, туп — шаги удалялись. Мышка высунулась из-под куста, повела носом, подозрительно блеснула темным глазком на Александра. Забавно пошевелила ушами, вслушиваясь в затихающие удары сапог. Вот оно что! Действительно, ни один зверь так не ходит. У каждого через десяток-другой шагов обязательно задержка: воздух или дерево понюхать, Препятствие переступить, поинтересоваться чем-нибудь вкусным. Человек идет, как робот. Лесные жители так мерно, целеустремленно только спасаются от кого-то, уходят из плохого места подальше. Вот все остальные и настораживаются. А шаг с ударом всей подошвой далеко по земле отдается. Ну что, будем учиться у мышей? И ходить всё время только звериным шагом. Волчьим. Как в разведке учили. Эх, и ноги же разболятся!
Пестрая подмигнула из-под куста и умчалась по своим делам.
С тех пор начало постепенно проявляться чутье. Не возвращаться, именно проявляться. По-новому. То, чему его учили Древние, было и похоже и не похоже на открывавшееся в лесу. Уроки Николая Ивановича, Олега, командира — это были вопросы с заранее известными ответами, уже решенные задачи. Оставалось только следовать проверенной методике и получать свою оценку. Лес задавал вопросы и не подсказывал ответ. Слышимый не ухом, а руками шорох глубоко под землей — водные потоки? Ход соков в корнях? Ворочающийся в норе крот? Или вообще восприятие той связи между деревьями, о которой наука только догадывается ?
Первые ответы получил с помощью лопаты. Вот эта бурая полоска, еле заметно различимая под землей, — корешок. Это пятно, холодное, если провести над ним рукой — сырой комок среди сухих. Синеватая искорка, разгорающаяся ярче, если поднести железо, — потерянная или выброшенная Натанычем ржавая гайка…
Со временем пришло и понимание живого. Мог угадать, где и чем именно довольно чавкают кабаны. Зачем именно долбит кору дятел — ищет личинок или решил расширить дупло. Как реагирует на это дерево. Кто кому сильнее мешает — старый дуб или проросшие неподалеку осинки. Людей вообще чуял сразу — где чужак вошел в лес, насколько может навредить. Одного только никак не мог различить на расстоянии — своего шефа. Видимо, лес уже давно считал егеря частью себя самого, не отделяя от остальной живности.
Вернулось чувство