Другой Урал

школы на карнавале. Только вот сложные украшения, торчащие из котов, были, на мой взгляд, покрасивее грубых сооружений на браэильянских телках. Мне даже стало страшно за эту красоту — а ну как сломается или помнется, ведь дураки-коты вон как сцепились и катаются в сосновой подстилке, совершенно не обращая внимания на эти сложные переливающиеся штуки. Что самое странное, эти красивые штуковины не были чем-то бесплотным, как голограмма, — они вовсю хлестали по веткам кустов, приминали траву, пружинили, сминались.
Когда я заметил, что эти штуки не кажутся, а есть, я испугался — черт его знает, что будет, если они меня заденут; и сделал еще один шаг назад. Видимо, меня заметили — драка вдруг прекратилась.
Коты неуловимым всплеском порскнули в стороны и беззвучно растворились в душном сосновом мареве, оставив меня одного, посреди этой напряженной, звенящей на грани слышимости тишины. Тишина эта была странной, двухслойной — вверху, в макушках сосен, довольно отчетливо гудел крепкий (северо-восточный, машинально отметил я) ветерок; а вот внизу, среди истекающих духовитой смолой оснований этих гигантских мачт, висела звонкая тишь, застывшая в неустойчивом, хлипком покое. Я никогда не бывал внутри кристаллов, но мне отчего-то кажется, что там тихо именно так — прозрачно и напряженно.
Постояв, я вдруг словно вспомнил о чем-то, повернулся и побрел вверх по каменистому склону, мельком радуясь сочности пятен мха на коричневых прожилистых глыбах, торчащих из желтого от хвои мягкого склона. Когда я поднялся на лысую вершину этого холмика, то сразу заметил крупного зайца, коричневато-палевого, с серой мордой, бесстрашно глядящего на меня из травы. Очень крупный, гораздо крупнее самого большого из виденных мною в наших местах, он сидел — или стоял? неподвижным столбиком, свесив на брюхо передние лапы с крупными черными когтями.
Убедившись, что я рассмотрел его и не испугался — да, он немного беспокоился, как бы я не перетрусил! — заяц медленно опустился на одну лапу, оставив вторую подогнутой под брюхо. Снова поднялся в прежнее положение. Опять опустился и опять принял исходное, не сводя с меня спокойно-требовательного взгляда.
Да это он показывает мне! — наконец сообразил я и неуклюже повторил его движение, перепутав левую руку с правой. Заяц опять показал мне, как надо. Я подогнул правую руку и снова согнулся, теперь уже правильно, и сразу же провалился к Зайцу. Он жил на черной равнине из жидковатой грязи; впрочем, грязь была неглубокой, мои туфли ушли всего на сантиметр-два, и я сразу вспомнил картинку, виденную еще в школе: глупые динозавры забрели на липкую асфальтовую лужу, аж на самую ее середину, и теперь увязли и медленно тонут, жутко вытягивая бугристые от мускулов шеи.
Зайца здесь не было, но я все равно чувствовал на себе его взгляд, словно все это место было одним огромным глазом, сфокусировавшимся на мне. Ничего такого, — сказал я сам себе чужим голосом в голове. — Тут все как он хочет; он же Старший.
Над его землей не было неба, это странно видеть — над землей ничего нет, но одновременно нет и пустоты. Это место предназначалось для ходьбы, чтоб жить здесь, надо было ходить, никаких других возможностей эта равнина не предоставляла. Было совершенно ясно, что это все ждет от меня каких-то действий, но что это за действия, я не мог понять — у меня внутри все замерло, как бывает от сильного страха, но самого страха не было. Хотя, может, он и был, но я в тот момент оказался не в том месте себя, которое боялось.
Когда стало понятно, что я тормоз и так и буду здесь стоять, глазея по сторонам, мир Зайца исчез — но не как будто его выключили, а как бывает, когда рассматриваешь графическую головоломку. Знаете, бывают такие рисунки? Смотришь-смотришь, да, это отвернувшаяся девка с длинной шеей; вот ухо, вот край скулы, взбитые волосы… И вдруг как будто раскрываются глаза: да какая это нафик девка, это ж носатая старуха с маленькими кро-товьми глазками, нехорошо так прищурившимися; то, что было линией шеи, становится, конечно же, носом — как я мог попутать этот явный нос с какими-то шеями?
Так же исчез мир Зайца. Он никуда не делся, но просто растаял, скрывшись в деталях леса, в хвое подстилки, мелких камешках и сухих сосновых веточках, — и то, что он никуда не делся, было предельно ясно. Он просто являлся тем, чем был на самом деле этот солнечный бор; и еще я понял тогда, что под миром с домами и автомобилями, к которому я так привык, точно так же лежит что-то Настоящее, которое только притворяется всеми этими девятиэтажками, ларьками и стадом автомобилей.
Вылетев из-под отсутствующего над черной равниной неба, я обнаружил себя в том же заячьем поклоне на корточках: одна ладонь упирается в пружинящий